Глафира Петровна, впрочем, сама спохватилась и, быть может, и не договорила бы рокового слова, теперь же, при взгляде на Глеба Алексеевича, она окончательно смутилась. Он был бледен, как полотно, и дрожал, как в лихорадке. Она лишь вслух выразила свою мысль словом:
— Затянула!
Наступило довольно продолжительное, неловкое молчание. Его нарушил первый Салтыков.
— Тетушка, дорогая тетушка, — начал он, видимо, успокоившись, — выслушайте меня…
— Зачем?
— Затем, что хотя решение мое жениться на Дарье Николаевне Ивановой бесповоротно, и хотя можно скорее, а пожалуй и лучше, легче для меня, лишить меня жизни, нежели воспрепятствовать этому браку…
Он остановился перевести дух.
— Вот как! — вставила генеральша.
— Да, это так, тетушка; но вы знаете как я люблю вас и уважаю, я вас считаю моей второй матерью, и мне было бы очень тяжело, что именно вы смотрите так на этот брак мой, вообще, на избранную мною девушку в особенности, и даже, пожалуй, не захотите благословить меня к венцу…
— Уж это само собою разумеется, я не возьму на свою душу такого греха…