Княжна не произнесла имени Владимира. Было ли ей самой тяжело это, или она думала этим пощадить Якова Потаповича, который тоже, случайно или нарочно, не называл по имени своего друга, — кто знает?! Но при последних роковых словах она выпрямилась в кресле, и в голосе ее зазвучали металлические ноты бесповоротной решимости. От необычайного душевного волнения ее исхудалые щеки покрылись ярким румянцем, а глаза горели каким-то зловещим огнем. Она была неузнаваема, но вместе с тем дивно прекрасна. Яков Потапович со страхом глядел на нее и как-то всем существом своим чувствовал, что она говорит одну правду: что ни князь, ни он не в силах будут изменить созревшего в ее уме решения. По его лбу пробежали резкие морщины, как бы от созревшей в его голове тяжелой мысли.
— В таком случае выслушай меня, княжна, повнимательней, — начал он.
Княжна наклонилась к нему ближе.
— Что такое? Говори!.. — испуганно спросила она.
— Не пугайся: он будет спасен!..
— Царь простит его? Это правда? Ты узнал? Зачем же ты так долго томил меня и молчал.
Все лицо ее осветилось радостью.
— Нет, лгать тебе не стану, — серьезно продолжал Яков Потапович, — царь не прощал и не простит его… он будет приговорен к казни… но, повторяю, будет спасен!..
— Кто же спасет его? — снова, бледная, испуганная, спросила княжна.
— Я!