— Григорием…
— Довольно, это он… Я узнал его! — воскликнул Назарий и бросился к Геннадию.
Тот, уже привлеченный рассказом о Новгороде, стоял недалеко от него и раскрыл ему свои объятия.
— Будь мне новым братом, отчизны я давно лишился, а свет покинул сам, быть счастливым нельзя в жизни здешнего мира, я сам убедился в этом. Забудь всю неприязнь людскую. Человек должен примириться с людьми. Храм святой — вот колыбель, в которой убаюкивается душа его. Я любил жизнь, свет, любил…
Бледные щеки юноши покрылись легким румянцем.
— Но все это остудил в могильной тиши… — договорил он спокойно, но слеза, как дань прошлому, скатилась по его щеке.
— Да разве ты прежде смерти умер для жизни, для всего? — спросил его Назарий.
— Для всего, совершенно для всего! И мои руки крепко держали меч, а сердце кипело львиною отвагой, — с жаром заговорил он. — Но теперь хлад моей жизни согревается небесным огнем. Я вымолил себе награду: она уже являлась ко мне и звала меня к себе. Награда моя близка. О, будь и ты счастлив, молись о сладком утешении, которое я уже чувствую в себе, молись о нем одном.
Он крепко сжимал руку Назария.
— Где же обрету я это утешение? Дай услыхать мне его? — спросил Назарий.