— Слушаю-с! — отвечал Степан и удалился.
Облонский остался один и стал задумчиво ходить по комнате.
Составленный им так быстро план, при всестороннем его рассмотрении, казался ему весьма удачным. Добиться от Ирены той "не бессознательной взаимности", без которой он чувствовал, что не будет в состоянии обладать ею, и без которой, наконец, обладание этим чистым, наивным существом, если бы оно было возможным, представлялось ему не только лишенным всякой прелести и наслаждения, но просто омерзительным, можно было только исподволь, в продолжение более или менее долгого времени. В России, не рискуя оглаской, ежедневно возможным скандалом со стороны ее матери, женщины, прошедшей тюрьму и, видимо, способной на все, оставаться долго было нельзя.
Князь вспомнил метрическое свидетельство Ирены, лежавшее у него в кармане.
Увезти молодую девушку за границу без паспорта было также затруднительно, почти невозможно.
Жениться ему самому, ему — князю Облонскому — на незаконной дочери кокотки, родившейся в остроге!
Князь презрительно повел плечами. Он ни на секунду не мог остановиться на этой мысли.
Придуманный же им способ давал возможность получения заграничного паспорта Ирене Владимировне Перелешиной по просьбе ее мужа. Для Сергея Сергеевича, имевшего в Москве сильные связи, это было делом нескольких часов.
Кроме этого, Рена, вступив, по ее мнению, в брак с ним, Облонским, сделается тотчас же покорной женой и не испугается, как вчера, его ласк.
При воспоминании об инциденте, случившемся накануне, вся кровь бросилась в голову князя, он нахмурил брови, и лишь надежда на скорое исполнение его страстного каприза вновь озарила его лицо довольной улыбкой.