Дмитрий Павлович вскочил.
— Где это я? — вслух с отчаянием в голосе воскликнул он.
Взгляд его упал на окно, помещенное как-то странно, выше, чем обыкновенные окна и защищенное железной решеткой, тень от которой вследствие, видимо, яркого солнечного дня рельефно отражалась на матовых стеклах.
Эта решетка ему сказала все.
Он понял и, как-то вдруг заметавшись, опустился, как стоял у постели, на пол и зарыдал.
— Я в тюрьме, в тюрьме… — сквозь рыдания шептал он. Слезы несколько облегчили его.
Его ум стал мало-помалу проясняться.
Он припомнил весь вчерашний день, и отчаяние сменилось страшным негодованием честного человека, заклейменного незаслуженно позорным именем вора.
Он вскочил, как ужаленный, с пола и стал быстрыми шагами ходить по комнате.
«Что же это? Куда же девались эти сорок две тысячи, хранившиеся у него в кассе и так таинственно исчезнувшие? Проверку ежедневную производил или сам Корнилий Потапович, или Иван Корнильевич в его присутствии…» — медленно, с расстановкой рассуждал Сиротинин.