– Я их убеждала в том, что не украл, что он не вор, и, кажется, убедила, – продолжала она соображать, – но как было тяжело лгать. Убеждать в том, во что сама перестаешь верить – это пытка! Пообещала каждому лакомый кусочек! Подкупила всех – каждого его личным интересом! Я-то убедила их, они поверили… а я… изверилась и разубедилась в конец.
К такому угнетенному нравственному состоянию Крюковской присоединилось еще вскоре, не ускользнувшее от ее наблюдения, новое увлечение Владимира Николаевича Натальей Петровной Лососининой, бывавшей у нее почти ежедневно.
Она заметила даже, что они, не стесняясь, назначают в ее отсутствие свидания в ее квартире. Она, раз возвратившись домой, застала их tete-a-tete.
Ее подруга, видимо, благосклонно принимала эти ухаживания, надеясь, при возвращении Бежецкому его прежнего положения, о чем, как она знала все хлопотали, пробраться при его помощи на сцену «общества поощрения искусств».
Надежде Александровне при этом открытии стало положительно гадко.
В озлоблении на него, она вновь вспомнила слышанные о нем пересуды.
– Неужели он мог быть вором? Человеком, которому я принадлежала. После этого, что же чистого, не загрязненного могло остаться во мне?
Она содрогнулась.
«А я люблю его… все еще люблю, – принялась она за анализ своего чувства. – Не могу изменить себе, своему чувству. Я не его, а свое чувство к нему люблю теперь. С этим и умру. Говорят, в этом видна честная женщина! Нет, это падение… глубокое падение! Я низко упала и не встану. И все мы одинаковы, и честно любить не можем, и ненавидеть честно не умеем. Лучше умереть, чем так жить, – решила она. – Мне теперь более ничего не осталось. Мне его не переделать и самой переделаться нельзя. Я слишком много любила его, отдавала этому чувству все мои силы. Больше сил во мне не найдется для другого такого же чувства. Я не сумею еще так любить. Да и зачем любить? Кого? Себе изменить надо, полюбив другого, или влачить, как все, гнусное существование, отдаваясь не любя».
Она снова содрогнулась всем телом.