Он снова перечел записку.
«„Не бойтесь…“ Чего мне бояться, меня самого в лесу каждый побоится…» — подумал Гладких, самолюбие которого было уязвлено этими двумя словами.
Он стал вглядываться в почерк. Почерк был женский. Ему даже показалось, что он ему знаком. Он стал припоминать, и по свойству человека, у которого в мозгу господствует какая-нибудь одна мысль, быть рабом этой мысли, ему показалось, что это почерк самой Марьи Петровны.
Скоро это гадательное предположение перешло в уверенность, тем более, что Иннокентий Антипович сам старался убедить себя в основательности этого предположения.
«Это она, наверное она… — раздумывал он. — Она не хочет подходить близко к ненавистному для нее дому… При ней около этого колодца были расположены казармы рабочих, шла оживленная работа, сколько раз она вместе со мной ходила на прииск, об этом месте у нее сохранились отрадные воспоминания детства… Потому-то она и назначает мне свидание именно там…»
«Но почему же ночью?» — возник в его уме новый вопрос.
«Очень просто, чтобы никто не видал ее… Ведь она и тогда ночью, даже зимой, приходила на могилу Бориса…» — вспомнил он.
«Как же могло попасть это письмо ко мне на стол?» — снова задавал он себе первый вопрос, и снова он оставался без ответа.
«Я узнаю от нее это сегодня вечером!» — успокоил он себя.
В том, что письмо писано было Марьей Петровной, он уже не сомневался совершенно.