Его голос захрипел и прервался.
— Петр, Петр, не осуждай преждевременно!.. — воскликнул Иннокентий Антипович.
— И мне придется ее выпить до дна, до самого дна… — не слыша его, как бы рассуждая сам с собою, продолжал Толстых.
— Ради самого Бога, Петр, не говори так, ты пугаешь меня.
— Ты, ты, заступаешься за нее!? — вдруг вскрикнул Толстых и вскочил.
— Да, потому, что я не могу допустить мысли, чтобы Мария сделала такую ошибку…
— Ты хочешь сказать — преступление…
— Она, быть может, поступила неосторожно…
— Очень скоро узнаем мы, кто из нас обоих прав — ты или я. До тех пор у меня не будет ни одной минуты покоя, ни одной ночи сна. Вот уж шесть дней, как я в таком состоянии, как будто бы хожу по раскаленным углям. Несколько раз, когда я смотрел на мою дочь, я чуть не выдал себя, я не мог выдержать напора злобы, которая клокотала в моей груди; но я собрал свои последние силы и сдержался… Я буду терпелив. О, Иннокентий, Иннокентий, дай Бог, чтобы ты был прав… ради нее, ради меня, ради него… О, он… он… Но мы посмотрим…
Губы его судорожно сжались, и лишь по глазам можно было угадать переживаемые им нечеловеческие страдания. Через несколько минут он снова пришел в себя.