Больной сам вдруг решил расстаться с губительным для него сокровищем.
Карнеев, уже сделавшись послушником, несколько раз заходил к Антону Михайловичу, но все попадал, что называется, не в час — то больной спал, то был в пароксизме. Спустя месяц после похорон Лиды, Иван Павлович зашел к Шатову и застал его в сознании.
При входе в его спальню лицо озарилось радостной улыбкой и он приветливо протянул своему другу исхудалую руку. Монашеский костюм Карнеева не произвел, видимо, на него ни малейшего впечатления — он как бы ожидал этого.
Разговор шел о здоровье Шатова, о перенесенной им болезни. Ни тот, ни другой не коснулись ни единым словом столь недавнего, страшного для них обоих, прошлого. Только при прощании больной крепко, на сколько хватило силы, пожимая правой рукой руку своего друга, левой указал ему на висевший над постелью портрет.
— Возьми себе, я не стою, это теперь твое! — слабым голосом произнес он.
Две слезы скатились из его глаз. Он отвернулся к стене, чтобы скрыть их от Ивана Павловича.
Последний снял со стены подаренный ему портрет и молча вышел.
Проходя через кабинет, он вспомнил, что, идя к больному, он невольно взглянул на то место, где висел портрет Лиды, который он теперь держал в своих руках, и удивился, что место было пусто — портрета не было — он не знал, что Шатов велел перенести его к себе в спальню.
Доктора с радостью узнали о исчезновении портрета, тормозившего все их усилия, направленные к излечению больного.
Последний, отдав портрет, как бы на самом деле успокоился, и выздоровление пошло более правильным путем.