Это не ускользнуло от его внимания, он улыбнулся.
— Освободи меня от твоих и личных, и опекунских дел, пусть я останусь для света твоим добрым знакомым, для тебя же по-прежнему боготворящим тебя человеком.
— Почему у тебя явилась такая мысль и что привело тебя к такому решению? — окинула она его пытливым взглядом.
— Безграничная любовь к тебе, моя дорогая!
Он, расхаживавший до тех пор по комнате, подсел к ней на кушетку.
Она глядела на него вопросительно.
— За последнее время я заметил, — прости меня, моя ненаглядная, — я буду говорить правду, что эти дела, эти денежные расчеты омрачают даже те светлые для меня, по крайней мере, минуты, когда мы бываем одни, что ты из-за них переменилась ко мне. Я боюсь, что они в конец погубят мое, я даже не смею сказать «наше», счастье.
— Ты ошибаешься! — вспыхнула она, но не выдержала его взгляда и потупилась.
Она должна была сознаться, что он прав.
— Пусть так, — продолжал он, — дай Бог, чтобы я ошибался, но в наших дорогих для меня отношениях я не желал бы и этого. Я не хочу, чтобы даже ошибочные мысли омрачали их.