Александр Алексеевич прибодрился, приосанился, стал даже меньше пить и зачастил с визитами к Пальм-Швейцарской. Мрачное настроение князя Виктора Васильевича имело свои солидные основания. Более месяца со дня приезда матери он почти ежедневно давал себе слово серьезно переговорить с ней о своем браке с Александрой Яковлевной, но как только оставался наедине с княгиней, у него не повертывался язык. Если бы вопрос шел только о согласии Зои Александровны на этот, хотя, конечно, по ее мнению, безумный и несчастный брак, он бы давно испросил это согласие и добился бы его, хотя непременно ценою многих сцен и истерик.

Унизительное несомненно для его матери условие, поставленное Пальм-Швейцарской, чтобы первая ехала к ней лично просить ее руки для сына — сковывало ему язык. Он знал хорошо свою мать, знал ее родовую гордость, непреклонность в вопросах этикета, почти панический страх перед мнением того общества, в котором она вращалась. Согласие свое на брак сына она могла дать ему, но в глазах общества этот его неравный брак мог считаться совершенным вопреки ее воле. Ее прощение сына и его жены могло быть истолковано лишь как великодушное с ее стороны признание совершившегося печального факта. Ее самолюбие было в известной степени ограждено от тяжелого удара. Инициатива же самой княгини в деле брака ее сына с актрисой и ее бывшей камеристкой не могла остаться без огласки. Свет заклеймит ее за чудовищное унижение. Так, несомненно, должна была рассуждать его мать.

Не выберет ли она скорее смерть своего единственного сына, нежели бесчестие своего рода и имени? Вот вопрос? Кто знает, как она разрешит его? Между тем угроза самоубийством — единственное средство добиться ее согласия, а в случае ее отказа — оно и единственный, на самом деле, исход в его положении. Влачить же далее такую жизнь, как теперь, он был не в силах, — видеть горячо любимую женщину при ее настоящей обстановке, под нахальными взорами первых встречных, в атмосфере двухсмысленных острот и анекдотов, прозрачных намеков и предложений — пытка, которую он переносил в течении нескольких лет, становилась для него положительно невыносимой. Разговор с матерью ставил, таким образом, на карту его жизнь, а жить ему еще хотелось, тем более, что он считал себя любимым своим кумиром.

Он медлил.

Появление в салонах Александры Яковлевны Князева, на которого она прежде, казалось, не обращала никакого внимания, в роли счастливого поклонника, видимо пользующегося взаимностью, конечно, ему первому бросилось в глаза и больно защемило его сердце.

Пальм-Швейцарская не ошиблась — Виктор решил объясниться с матерью и стал постепенно ее к этому подготавливать. К Князеву же, с которым он прежде был даже дружен, он стал питать непримиримую ненависть. Ему казалось, что тот глумится над ним, говорит с ним покровительственным тоном счастливого соперника. Николай Леопольдович тем временем не дремал и подливал масло в огонь.

— Сашка-то наш, кажется, у «божественной» в большом фаворе? — вставил он в разговоре, затащив к себе Гарина поужинать после театра.

Князь вспыхнул.

— Не знаю! — сквозь зубы отвечал он.

— Сам хвастается, говорит, стоит лишь мне сделать предложение и баста… Да я еще подумаю…