— Конечно прав! В наше время даже вид человека только затруднившегося в приведении преступного умысла в исполнение, к несчастью уже отрадно! Тяжелое время мы переживаем.
Он замолчал. Задумался и Вознесенский.
— Эта его выходка во время ареста, нервный припадок, — начал снова отец Варсонофий, — доказывает, что он испугался, что он слаб… Я убежден, что он выстрадал после этого столько, что если его присудят к самому высшему наказанию, оно будет несравненно легче перенесенных им нравственных мучений.
— Наказание-то ему может быть не особенно велико — ссылка на житье в Сибирь, с лишением некоторых прав и преимуществ, — вставил Константин Николаевич.
— Тем лучше, значит под новым небом он может сделаться хорошим человеком… Дай ему Бог!
— Что вы его уже ссылаете под новое небо. Он может еще вывернуться, а дело быть прекращенным. Наконец, его могут оправдать. Наши присяжные ведь часто судят, как Бог им на душу положит, — улыбнулся Вознесенский.
— А это еще лучше, — убежденно произнес отец Варсонофий, — поверьте этот урок не пройдет ему даром.
— Хорошо, кабы так! — сомнительно покачал головой Константин Николаевич.
Вошедший лакей доложил, что подано завтракать. Вознесенский повел своего гостя в столовую. За завтраком разговор вертелся на той же теме ареста Николая Леопольдовича в частности и низкого нравственного уровня современного общества вообще.
Отец Варсонофий продолжал по прежнему развивать свою мысль о сравнительной неиспорченности Гиршфельда, о возможности для него самоисправления.