Политическое содержание "Петербурга" обязывает дополнить оценку его некоторыми соображениями о так называемом "идейном содержании" его, говоря проще -- о публицистике романа. Этой публицистики в нем много, больше всего, И это, само по себе, не есть еще осуждение произведения, ибо роман, живописующий 1905 год, а в глубоких своих основах ищущий изобразить весь петербургский период нашей истории, к политике должен был прийти неизбежно. Это -- не в осуждение "Петербургу", ибо давно пора нам отказаться от той "обратной" узости, какую усвоили последние беллетристы наши, думающие, что вернейшее средство борьбы с тенденциозностью былой "народнической" литературы есть "аполитичность" творчества. Такой взгляд неверен потому именно, что творчество свободно. Но каждая тема, каждый образ художника требуют оценки приемами, довлеющими их сути. Мудрено брать общественные, политические или философские мерки при критическом разборе "Приключений Эме Лебефа" Кузмина16. Но символы "Петербурга" уходят корнями в политику, к ней не обратиться немыслимо. Методологически трактуя политическую тему, критик связан одним требованием -- сохранить беспристрастие. С этой точки зрения совершенно безразлично, осуждает Андрей Белый или приемлет революцию, числит он заслуги за 1905 годом или отвергает их. Но сохранение исторической перспективы, -- внутренняя правда, -- есть то, что равно потребуют от Андрея Белого критики убеждений самых разнообразных, индивидуалисты и коллективисты, консерваторы и либералы, славянофилы и западники. При таких условиях крайне спорным представляется символическое противопоставление в "Петербурге" отца-бюрократа и сына-революционера. Даже в последнем, самом глубоком историческом смысле судьбы русского самосознания, конечно, выходят за границы, отмежеванные грехами русской бюрократии. Провалы русской истории не зависят от того единственно, что на народе лежит печать его правящего класса. Есть причины размаха стихийного, нечеловеческого, быть может вечные, как рок. Они лежат в русской природе, в самих условиях места России под солнцем, в крови русской расы. Между тем в своем романе А. Белый сделал все, чтобы отмежевать Петербург, бюрократический Рим, от России как целого. Но сама-то Россия не показана в романе вовсе, если не считать лирических к ней обращений!

Создается какая-то расколотость: с одной стороны, в книге затронута и тема расы, тема крови, усиленно подчеркивается монгольское происхождение Аблеуховых -- отца и сына, галлюцинации монгольскими призраками преследуют героев романа и самого автора, но одного только в книге нет -- славянской России. Между тем только при учете Петербурга на Россию русскую приобретает Петербург и, стало быть, весь петербургский период России смысл общезначительный.

Всякие же вариации "призрачности" Петербурга как индивидуального ощущения и модные нынче пророчества в духе Мережковского на тему "Петербургу быть пусту"17 суть не более как литературные упражнения, весьма любопытные для литераторов-профессионалов, но безнадежно бесплодные для России. Ибо страна наша знает Петербург как реальность, как факт, засвидетельствованный двумя веками русской истории. Эти два века ввели Петербург в нашу душу. Если и впрямь "Петербургу быть пусту", -- он продолжит свою жизнь в Тамбове, Рязани, Твери, Томске и, скажем наконец, в Москве. Немыслимо предположение, чтобы отслои петербургского влияния на протяжении самых напряженных столетий русской жизни не отпечатлелся на всей психике России, тех столетий, когда этот "выдуманный" город дал России Петра, Ломоносова, Екатерину, Потемкина (с его, кстати сказать, славянофильской идеей русского Константинополя), Александра I, Сперанского, Пестеля, Рылеева, Аракчеева, Николая I, Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Белинского, Писарева, Чернышевского, Чехова, Менделеева, Победоносцева...18 Каждое такое имя, вне оценки внутренней его сущности, есть кусок русской жизни, отчеканено Петербургом.

Показать отражения Петербурга в России, неизменный антагонизм столицы и страны, дать творческий прогноз их грядущих судеб, ответить, возможно ли их примирение, -- есть, бесспорно, огромная тема. Не убоялся ли ее сам Толстой, отказавшись от "Декабристов"?19 Конечно, отказ Андрея Белого при разработке такой темы от ввода в поле зрения России есть легчайший выход из положения, но этот выход ничего не разрешает, сулит фальшь и ломаность всех перспектив.

"Петербург заявляет энергично о том, что он -- есть: оттуда, из этой вот точки несется потоком рой отпечатанной книги; несется из этой невидимой точки стремительно циркуляр".

Но места, которых циркуляр достигает, среда, обслуживаемая потоком отпечатанной книги, остаются в гиперборейской тени. Вместо них -- пустота. Между тем без картины влияния центра на периферию нельзя судить о значительности этого центра, о том, источает ли этот центр добро или зло, надлежит ли утвердить существование его или отвергнуть. Минувшие эпохи русской жизни в этом смысле счастливее нашей, -- они имеют такие отображения. Так показал Россию Толстой-Гомер, Так видел Петербург Гоголь, первый провинциал литературы нашей. Но для этого надо было встать над Петербургом или вне его. Этого испытания Андрей Белый не выдержал. Сознание писателя не охватило Петербурга. Град Петра есть болезнь Белого. Он болен им, томится Петербургом, как некогда томил Евгения Медный всадник. Но "Медный всадник" написан был -- не Евгением, а Пушкиным.

Между тем, читая "Петербург" Андрея Белого, нельзя освободиться от преследующего впечатления: так написал бы роман Евгений. Только Евгений мог проглядеть "строгий, стройный вид, Невы державное теченье, береговой ее гранит"20, всю ту необыкновенную четкость Петербурга, которая наперекор всем историческим колебаниям была и, есть сила "руки Петровой" в делах России, та именно сила, что заставит Петербург жить в Тамбове, Курске, Клязьме, если и вправду -- "Петербургу быть пусту".

Александр Иосифович Гидони (1885--?) -- драматург, критик; помощник присяжного поверенного; во второй половине 1900-х гг., будучи студентом Петербургского университета, участвовал в деятельности "Кружка молодых". См. о нем биографическую справку Р. Тименчика в кн.: Пяст Вл. Встречи. М., 1997. С. 307.

КОММЕНТАРИИ