На горячем пеоке грел свои старые кости Кузьмич, и с нами сидел его старый друг Костыга и бывалый Улан. Улан курил трубку, мы с Костыгой табачок костромской понюхивали, а раскольник Кузьмич сторонился дыму от трубки: «нечистому ладан возжигаешь», — говорил Улану, а нам замечал, что табак — сатанинское зелье, за которое нюхарям на том свете дьяволы ноздри повыжгут, и что этого зелья даже пес не нюхает… С последним я согласился и повторил старику, что пудель — это собака, порода такая. Оживился он, задергался весь и говорит:
— Врешь ты все! Наша песня исконная, родная… А ты ко псу применяешь. Грех тебе!
— Что-то, Алеша, ты заливаешь. Как это, песня — и пес? — сказал Костыга.
Но меня выручил Улан и доказал, что пудель — собака.
И уж очень грустил Кузьмич.
— Вот он, грех-то! Как нечистый-то запутал! Про пса смердящего пели, — а не знали…
Потом встрепенулся:
— Врешь ты все… — и зашамкал, помня мотив: -
Белый пудель шаговит…
И снова, отдохнув, перешел на собачью тему: