— Затырсь! Если пикнешь, шапку сорву. Где ухо? Ни звука, а то!..
Все это дело одного момента. Мелькнул в памяти рыбинский кабак, Петля… Я с поднятыми кулаками бросился и встал рядом с Болдохой, строго шепнув ему:
— Бороду сорву! — и, обратясь к центру свалки, глядя на Ваньку Лошадь, который не мог вырваться из атлетических рук «барина», заорал диким голосом (Петлю вспомнил):
— Стой, дьяволы!.. — И пошел, и пошел! Импровизация Петли с рядом новых добавлений гремела и даже разбудила нищих… А между новыми яркими терминами я поминал родителей до седьмого колена, шепча Бол-дохе:
— Степку Махалкина помнишь?.. …Тра-та… та… мать перемать…
— А Беспалова?.. А дьяконову кухарку — на Кисловке?..
…Собачий… Жеребячий…
— А золото Савки? А гуслицкий сундук? …Мерзлую собаку… выла… ныла… таяла… лаяла… — Ну, узнал ты меня, что ли, Антоныч?
Он глядит на меня безумными глазами, скривившаяся борода трясется…
— А Золотого? Помнишь, как я его прописал?.. Бороду поправь…