Он и о себе и обо мне одинаково говорил «мы» — чисто денщицкая привычка.
«Что нового?» — спросили денщика одного полкового адъютанта.
«Есть новость! Так что мы с барином женимся, его благородие полковницку дочку засватали»…
— Напьемся чайку напополам с вином (которого он и в рот не брал), а потом наденем на себя бурку да наметом, наметом, пока скрозь не промокнем, — и всякая боль пройдет! К Черкасску здоровы будем!
А меня дрожь пробирает и тошнит.
Поседлал Иван, туго затянул подпруги — и ахнули мы с ним вместе широким наметом — только ветер свистит кругом да голову отворачиваешь! Давно я так не скакал, а без тренировки задыхаешься. Да еще слабость…
Иногда, когда Иван отставал, я сдерживал моего Тебенька, — но сын славного Дир-боя, отмахав верст двадцать, был свеж, только фырчит, ноздри раздувает, а повода не спускает, все попрашивает. И у калмыка хорош конь — тоже свеж.
— Он от Подкопаевского Тумана… Лошади цены нет, — хвалился Иван.
Я был мокрый насквозь, но чувствовал себя бодро.
— Ваня, а ведь я здоров!