— Руки у меня чистые. Он взял у меня нож и сыр.
— Грех такое добро портить. Может быть, да и наверняка, пожалуй, я такой сыр в последний раз ем, так позвольте уж…
И он начал резать тупой стороной ножа, и сыр свертывался в трубочку, становился ароматным, пушистым, мягким и таял на языке.
— Такой сыр не режут, а гофрируют.
Он священнодействовал, и мы молча съели треть куска.
— У-ух! Вот отвел душу. Жаль что хлеба нет.
Он передал мне кусок сыру, я разрезал его пополам, завернул в бумагу и один кусок положил себе в карман, а другой отдал ему.
Он поблагодарил меня, взял нож и свой сыр разрезал на две равные части, одну половину нарезал ломтиками уже острием, завернул и положил в один карман, другую в другой.
— Зачем вы его так нарезали?
— Ничего, он и так съест, он гофренья не поймет.