Жутко стало, а в то же время любопытство одолело. И что же, по другую сторону, увидел я, стоит огромный старик с длинными волосами, с всклокоченной бородой, оборванный, и ревет во весь голос — не поет, а действительно ревет: «Вот мельница, она уж развалилась…»
Вгляделся я и узнал мою жертву — Фогабала!
Подошел. Глаза безумные, лицо бледное, даже синеватое какое-то.
— Фогабалушка? Здравствуй, милый!
А он поднял над головой руки, потом стал ими хлопать по бокам, как крыльями, и опять заревел:
— «Я ворон здешних мест!» — Потом узнал меня и заплакал.
Иван Иваныч снял цилиндр и протянул мне руку.
— Прощайте. Я ему сырку снесу… Он там, в подвале живет.
Иван Иваныч тихо зашагал через шоссе, ни разу не оглянувшись. Только у входа в скаковую аллею остановился, снял цилиндр, махнул мне и тотчас же, двинувшись дальше, скрылся за поворотом аллеи. Это был последний цилиндр, который я видел.
Я продолжал одиноко сидеть на уцелевшей бульварной скамейке против «Яра», этого великолепного храма разгула прожигателей жизни, — роскошного каменного и стеклянного дворца, выросшего из старого деревянного здания одновременно с железными и каменными трибунами, воздвигнутыми на месте старых, деревянных. Иван Иваныч когда-то говорил: «На мой век хватит „Яра“ и „Стрельны“», — говорил это уверенно, глядя на новый каменный «Яр», выросший за счет тотализатора. Публика скачек и бегов была постоянной публикой этого ресторана.