Гинзбург Борис Абрамович (Д. КОЛЬЦОВ)
Интеллигенцию охватило покаянное настроение. Малейшее переживание, самое мелкое чувство выносится наружу и по-интеллигентски превращается в огромный вопрос общественного значения. Кающийся интеллигент не новость в русской жизни. Как массовое явление он стал известен еще в восьмидесятых годах прошлого столетия, после того как попытка интеллигенции собственными силами спасти Россию кончилась неудачей [Имеется в виду распад народнического движения после цареубийства 1 марта 1881 г. Выражение "кающийся интеллигент" образовано по аналогии с "кающимся дворянином", о котором писал Н.К.Михайловский (см. его: Разночинцы и кающийся дворянин // Михайловский Н. К. Полн. собр. соч. СПб., 1907. Т. П. С. 646--659).]. Но в то время кающийся интеллигент не производил такого глума, как теперь. Удрученный своим поражением, он потихоньку сжигал то, чему поклонялся, покидал старых богов и шел служить новым.
Теперь не то. Нынешнее покаянное настроение, во-первых, шире, потому что предшествующий подъем охватил значительно более широкую массу интеллигенции всевозможных социальных положений, темпераментов и т. д. Во-вторых, поражение, теперь пережитое, было поражением не одной интеллигенции, а всей нации, главным образом ее демократических слоев, и на них-то интеллигенция срывает свою злобу или бросает упреки в несбывшихся мечтах. Покаяние нынче не есть смирение. Люди каются с остервенением, полные злости на кого-то, полные желания своим покаянием причинить возможно более жестокую боль этому кому-то. Покаяние переходит в проповедь, полную ханжества и лицемерия и производящую отталкивающее впечатление на всех людей более или менее искренних. Конечно, индивидуальные расхождения и разногласия как в оценке прошлого, так и в прогнозе будущего имеются и тут, но фон картины один.
I
По праву первое место здесь принадлежит г. П. Струве. Он возвел покаяние в догму, в символ веры.
Когда-то П. Струве пытался дать свою "формулу прогресса". "Признаем нашу некультурность и пойдем на выучку к капитализму" -- так гласила эта формула, которая в то время, когда она была провозглашена, была принята большинством интеллигенции без значительных возражений. Враги марксизма были тогда в меньшинстве, а те из друзей, которые возражали, видели в этой формуле, правда, неудачно выраженное, но все же достаточно ясное признание мысли Маркса об относительном превосходстве капиталистической культуры над всеми ей предшествующими.
Нынче г. Струве кается. Он опять говорит о нашей некультурности. Но что за культуру собирается он насадить среди нас! Даже почитатели г. Струве -- а их у него осталось немало, -- ошеломляемые каждый день новым пересмотром старых установленных понятий и формул, новым выворачиванием наизнанку своего нутра, начинают недоумевать и с сомнением взирать на головоломные скачки, проделываемые их магистратом. Вот уже несколько лет, как г. Струве пытается вложить определенное содержание в свою старую формулу.
И так велико непонимание окружающих, что ему приходится опять и опять возвращаться к излюбленной теме и дополнять ее новыми штрихами
И это неудивительно. В нынешнем покаянном настроении г. Струве приходится отказываться от многого такого, что все привыкли считать -- правильно или нет -- основою его миросозерцания. Правильно или нет, все видели в бывшем редакторе "Освобождения" главным образом политического деятеля, понявшего значение политического освобождения для будущего России -- безразлично, Великой или Малой. Теперь из ответа его г. Пешехонову мы узнаем, что ему "очень дороги политические принципы", но он "глубоко равнодушен к политическим формам", и что "незрелость и умственный фетишизм русской интеллигенции во время революции сказался именно в этом поглощающем политицизме, который на наших глазах превратился в политический Katzenjammer [Тяжелое похмелье (нем.).] и в политическую прострацию".
Далее, недоразумения еще усиливаются вследствие слабой памяти г. Струве. Это бывает с кающимися, которые часто забывают наиболее крупные из своих грехов. Это случается с очень искренними людьми, и виновата тут одна забывчивость. Поэтому г. Струве, вероятно, вполне искренне уверяет г. Пешехонова, что он не потому не метит более в политические вожди, что "теперь это совсем не нужно для дела и совершенно неинтересно и даже невыносимо для меня". Но кто помнит, каким позорным фиаско кончились два сравнительно недавних политических выступления г. Струве -- мы имеем в виду его хождение к Столыпину [Накануне роспуска II Государственной Думы (получившего впоследствии название "Третьеиюньского государственного переворота 1907 г.") Струве, Булгаков, Маклаков и Челноков встретились с П. А. Столыпиным и пытались -- безуспешно -- предотвратить "переворот". Подробнее см.: Маклаков В. А. Вторая Государственная Дума. Воспоминания современника. London, 1991. С. 246--247.] и его хлопоты по объединению партии "Народной свободы" с октябристами, -- тот наверное найдет, что "теперь" г. Струве чуть ли не сегодняшнего происхождения и что слабость памяти очень удобна для позы кающегося.