...С этих пор я стал наделять своих героев, сверх их собственных гадостей, моею собственною дрянью. Вот как это делалось: взявши дурное свойство мое, я преследовал его в другом звании и на другом поприще, старался себе изобразить его в виде смертельного врага, нанесшего мне самое чувствительное оскорбление, преследовал его злобою, насмешкою и всем, чем ни попало. Если бы кто видел те чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся. Довольно сказать тебе только то, что когда я начал читать Пушкину первые главы из "Мертвых Душ", в том виде, как они были прежде, [Первые главы в редакции, читанной Пушкину, не сохранились.] то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться всё сумрачнее, сумрачнее, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом тоски: "боже, как грустна наша Россия!" Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что всё это карикатура и моя собственная выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света. С этих пор я уже стал думать только о том, как бы смягчить то тягостное впечатление, которое могли произвести "Мертвые Души". Я увидел, что многие из гадостей не стоят злобы; лучше показать всю ничтожность их, которая должна быть навеки их уделом. Притом мне хотелось попробовать, чтл скажет вообще русский человек, если его попотчуешь его же собственною пошлостию. ["Четыре письма" вошли в книгу "Выбранные места из переписки с друзьями" (1847). В это показание ("письмо" написано не раньше 1843 года) примешано много позднейших настроений, слова: "с этих пор" можно понимать только в самом широком смысле.]
Четыре письма по поводу "Мертвых Душ" (3-е письмо).
Из воспоминаний П. И. Бартенева [*]
(Со слов П. В. Нащокина)[**]
[*] -- Петр Ив. Бартенев (1829-1912) - редактор "Рус. Архива".
[**] -- Пав. Воин. Нащокин (1800-1854) - друг Пушкина и приятель Гоголя.
По словам Нащокина, Гоголь никогда не был близким человеком к Пушкину.] Позднейшие работы об отношениях Пушкина к Гоголю приходят к тому же заключению. Указания на эти работы (Вал. Брюсова, Б. Лукьяновского, А. С. Долинина и акад. М. Н. Сперанского) - см. в примечаниях М. А. Цявловского к цитируемой книге, стр. 115. Следует еще добавить - "Заметки о Гоголе" В. В. Каллаша - "Голос Минувшего", 1913, No 19.] Пушкин, радостно и приветливо встречавший всякое молодое дарование, принимал к себе Гоголя, оказывал ему покровительство, заботился о внимании к нему публики, хлопотал лично о постановке на сцену Ревизора, [В Москве. См. письмо Пушкина к жене от 5 мая 1836 г.] одним словом, выводил Гоголя в люди. - Нащокин никак не может согласиться, чтобы Гоголь читал Пушкину свои Мертвые Души. Он говорит, что Пушкин всегда рассказывал ему о всяком замечательном произведении. О Мертвых же Душах не говорил. [По справедливым словам М. А. Цявловского, "утверждение Нащокина говорит только о том, что чтение это не оставило у Пушкина сильного впечатления".] Хвалил он ему Ревизора, особенно Тараса Бульбу. О сей последней пьесе Пушкин рассказывал Нащокину, что описание степей внушил он. Пушкину какой-то знакомый господин очень живо описывал в разговоре степи. [Сем. Дан. Шаржинский, чиновник почтового департамента. Гоголь рекомендовал его Максимовичу (в письме 18 июля 1834 г.) как "земляка", желающего занять место директора гимназии на Украине. Впоследствии жил в Житомире.] Пушкин дал случай Гоголю послушать и внушил ему вставить в Бульбу описание степи.
Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым. 1925 г., стр. 44-45.
Н. В. Гоголь - М. П. Погодину
Пб., 6 декабря 1835 г.