Девочки старухе улыбались, но рады были, когда она, поговорив, ушла.
Свечу не тушили: все равно шум, и за окном еще дрожат белые огни.
— Отчего это нам… скучно? — сказала Шура.
— Это вот отчего. Это вот…
Но тоненький Марин голосок затих. Оне не знали, отчего им «скучно». Говорили — скучно, но это была не скука, а та же, сегодня особенно ощутимая, жалость-тяжесть-боль где-то около сердца, и у каждой вдвойне, за себя и за другую.
— А все-таки, — задумчиво проговорила одна, — все-таки лучше бы наша мама была так жива, как прежде.
— Как M-me Etamp, — отозвалась другая.
— Да, чтоб не уходила, здесь была. Это говорится — ушла, а ведь она умерла.
Это и значит: жива, но не здесь. Говорила сама, что будет нас дожидаться, что мы прямо к ней явимся, если ее не забудем. А мы не забыли… Мы ужасно помним.
Чувствовали, как дрожит и натягивается неразорванная их связь с той, которая есть где-то, но неизвестно, где. А слов и для этого у них не было. Только, настороженные, оне словно прислушивались к чему-то.