Есть и люди такие: шелковые, стеклянные... хрустальные (чтобы их сразу не обидеть), непроницаемые для нездешних, огненных стрел. И другие -- которых легко и беспощадно прорезывает небесная молния когда захочет, когда случится.
Можно сказать: "талантливый человек"; нельзя сказать "гениальный человек", ибо такого не существует. Талант есть то, чем обладает человек: гений -- то, что обладает человеком. Человек может растить, холить, развивать, даже изменять, волей, свой талант: но дрожащая струна безвластна над внезапно пронизавшей ее молнией, нехрустальный человек ничего не может сделать с белой иглой гениальности, когда она проходит сквозь него. Талант может быть мал, велик и огромен; гений -- всегда одинаков, острота иглы одинакова, и притупляется или не притупляется лишь в зависимости от свойств данной среды. Огромный талант смешивают с гениальностью: но это два разные порядка, две разные природы. Конечно, и талантливый человек может быть проницаем для гения; но это случается редко. Талантливый человек активен; человек обжигаемый молниями -- пассивен. Первый -- делает; со вторым -- делается. Талант всегда, самый дисгармоничный и порывистый, -- гармоничен, хотя бы таинственно; всегда какие-то концы он сводит с концами; светит, или греет, или даже сияет, почти до ослепительности, -- хотя непременно почти; прорвавшаяся молния гениальности мгновенно потрясает не сплошь стеклянных и шелковых людей, вблизи стоящих, а затем может оставить их в прежнем мраке и хаосе. В хаосе, мраке, плоскости может пребывать, -- между двумя разорванными молниями, -- и тот, через кого они прошли.
Конечно, мои слова неверны, -- неточны; это теория, то есть линии определенные, а в жизни всё -- оттенки. Нет ни большого, ни малого, а лишь более да менее. Нет ни сплошь хрустальных или шелковых людей, нет и вполне, всегда проницаемого для гениальности человека, цельного, как металлическая струна. Более -- менее, более -- менее... Один из таких "более", самый характерный из "проницаемых", какого я сейчас знаю,-- это известный поэт (?) Андрей Белый -- Борис Бугаев.
Заметьте: я не устанавливаю ценностей, я не говорю, что лучше: гений или талант (или что хуже). Я ничего ровно не доказываю, а лишь рассказываю и показываю.
Поэт ли Андрей Белый? Может быть, отчасти... Мыслитель, критик? Затрудняюсь сказать "да". Талантлив ли он, наконец? Возможно: талантливых людей у нас стало очень много в последнее время. Но все эти определения для него не важны, мало его касаются. Я знаю одно, вижу ясно: это человек в высшей степени проницаемый для падающих откуда-то молний. Легко и остро режет его, обжигая, белая стрела, проходит насквозь, -- уходит в землю, обжигая по пути и тех, кто чуток и близок. Он, сам, безволен принять, безволен не принять; прошла стрела, канула -- и он такой, как все, только никнет ниже от обжога и оставшегося пепла в душе.
"Пепел", книга его, только что вышедшая, -- равна другим его книгам и, вероятно, другим его делам, равна ему самому. Все, что могут о ней сказать наиболее стеклянные люди (или "бумажные", так как для того электричества, о котором я говорю, бумага самая непроницаемая среда) -- все верно, все правда: книга пухла, однообразна, дика, сыра, хаотична. Вот уж не "сияет"-то! Если бы у Буренина не выпали последние зубы, то даже и Буренин нашел бы тут для себя поживу. Праведно будет негодовать всякий, праведно любящий красивые и гладкие дороги: в этом "Пепле" очень можно завязнуть, задохнуться, провалиться и сломать себе ногу -- без малейшей пользы. И все-таки книга полна тем, чего нет во многих самых прекрасных книгах самых талантливых поэтов: она прорезана белой стрелой гения.
Над страной моей родною
Встала Смерть1.
Только это, больше ничего. Это слабое, словесное, протокольное определение сущности данной огненной стрелы. Тот, кто не чувствует ее ожога со строк, между строками, в обрывистых словах, странных, порою грубых, порою метких и едких, диких и беспомощных, кто самого дыхания огня оттуда не слышит, самой "Вставшей" не чует -- тот, конечно, и меня не поймет... да и не надо ему понимать. Еще не знает он, ни что такое "родина", ни "смерть", ни "встала".
Это "над страной родною встала Смерть" -- сказано, крикнуто оттуда -- сюда через человека. Нам нечего верить или не верить этому человеку. Верят талантливым писателям, поэтам, проповедникам. А тут просто: у кого есть способность видеть -- увидит. У кого это спало в душе (но было) -- оно проснется. Когда Блок нежно, лирично, проникновенно поет нам о России: