Наташа пожала плечами.
— Новый смысл… Новый смысл… Это общие слова, Михаил. Я не виновата, что не понимаю тебя. Общие слова никаких дел не дают.
— Ну, а не общих слов у меня еще никаких для тебя нет. Не понимаешь — верь просто. Не понимаешь — оттого я и прошу тебя скорее уехать. А я — буду ждать.
— Прости, Михаил. Договори о себе. Скажи только, ты сам-то для себя знаешь, что надо делать?
— Знаю. И хочу делать, — но не могу… с ними. Люди — старые, Наташа, те же, точно ничего не пережили, точно не открывали глаз.
— И я старая? — сказала Наташа, усмехнувшись.
— Да… И ты… Пойми: нас разбросало в стороны; одни ужаснулись, не хотят больше ничего, ушли; другие остались, но они почти и не почувствовали толчка, упрямо и тупо стоят в том же болоте. Ты — одна из ушедших. Оставшиеся хотят делать, но они с головой старые, в старом, — значит, ив старых возможностях. И ведь будет, будет опять то же!
Поезд длинно, жалобно свистнул вдали. Яков и Хеся далеко ушли вперед, едва виднелись.
— А я все-таки с ними, — продолжал Михаил. — Я пленник, правду сказал Двоекуров. Только пленник не дела своего, не веры своей, — а пленник этих людей, в которых я не верю, которые хотят делать то же, что я, но без моего внутреннего знания. Может быть, они меня погубят и себя погубят, бесцельно. Но уйти сейчас нельзя. И я жду.
Наташа остановилась.