— Есть, есть люди, — подхватил Саватов. — Люди всегда есть. Хотя бы учениц моих взять, курсисток, — сколько их у нас бывает! Я это говорю для примера. Во скольких великолепный огонь горит! Двадцать пять лет тому назад она бы Перовской, Верой Фигнер очутилась, а теперь уж ей этого мало; у нее душа-то шире; надо идти, — а некуда, не к кому. И бросится скорее, не знаю куда, в Троице-Сергиевскую лавру пешком пойдет, вконец и себя, и огонь свой погубит, а в Веры Фигнер не пойдет. Хоть и святое место, да уж прошлое, остыло оно. Нынешние хорошие люди там не помещаются.
— Значит, на прежних-то людях крест поставить?
— Ну, какой крест! Человек во времени всякий меняется.
Хроменький вышел, ковыляя, принес бутылку белого вина и четыре стакана.
— Экий ты какой, — сказал Сергей Сергеевич и посмотрел на него нежно. — Сказал бы, я бы сам принес.
А Саватов опять к Михаилу:
— На вашем месте вам перегодить хорошо. Осмотреться. Что ж так бежать, по инерции.
— Уйти, что ли? Как? Различно уходят. Юрий Двоекуров ушел… просто надоело. Сестра моя ушла… или уходит — руки опустились. Да что об этом говорить: нельзя мне уйти. Некогда осматриваться.
И он опять рассердился на себя.
— О чем мы говорим? И с какой стати?