Юруля усмехнулся.
— Ты не смейся. Он все молчит… И я чувствую тут тайну.
— А чувствуешь, так и не болтай. Глупо вредить людям. Я вот сейчас жалею, что ты ходила ко мне и видела Михаила. Это, пожалуй, лишнее.
Литта покраснела до слез.
— Да разве я… Как это жестоко, Юра. Вот как ты меня не понимаешь. Я и не хочу ничего знать. А с кем я разговариваю, болтаю, подумай? Ведь у меня никого нет. Как ты мог, Юра!
Он уже опять улыбался.
— Знаешь? Ты права. Я глупость сказал. Зато у меня презабавная мысль, и я тебя сейчас утешу. Тебя Михаил занимает. По-моему, он в жесточайших ошибках, которые заразительны, — но что до того? Ты сама по себе, сама должна разбираться… Всякому свобода полезна. Твоя учительница математики уехала. Хочешь, я посоветую бабушке будто бы своего товарища прежнего? «Madame… Если я смею рекомендовать… quelqu' un qui est très sûr»[6] …и так далее. А это будет Михаил. Хоть ненадолго, — тебе удовольствие, ему заработок. Он математик здоровый… Чего ты пугаешься?
— Юра… Да как же? А если тут тайна? Как же он будет приходить?
— Глупая ты девочка. В этой-то могиле нашей — кому до кого дело? Папа с кресла не встает, а если графиня разок на него сквозь лорнет посмотрит — поверь, ничего не увидит. Небось хочется?
Конечно, Литте очень хочется. Она, веселая и умная девочка, в одиночестве перечитала всю Юрулину библиотеку. Знает и понимает больше, чем говорит. Она часто, полуневольно, наивничает, — даже с братом. Ей свободнее казаться ребенком. А сама с собою — она, хотя еще ребенок, — уже человек. И бессознательно женского в ней уже много.