Владе стало совсем томно и приятно тошно, и приятно плакать захотелось о себе,-- так было хорошо, и чувствовалось, что делать что-то надо, а делать было нечего.
Подумалось, конечно: вот бы влюбленным теперь быть! Но попробовал вспомнить любовные стихи -- и не понравилось. Постарался припомнить барышню, из тех, какие ему нравились,-- ничего не вышло. Он перевернулся на спину и стал глядеть вверх без всяких мыслей словами.
И почему-то настойчиво и глупо, и совсем некстати, ему стал видеться их класс гимназический во время митинга, и Кременчугов из восьмого класса на кафедре, и говорит речь. О чем он говорит -- Владя не знает; он только видит смуглое лицо с пятнами молодого румянца, черные брови над блестящими глазами и замечает, как губы двигаются, особенно верхняя, над которой чуть темнеют усы.
"Вот этот ничего не побоится! -- мелькает отрывочно у Влади в голове.-- Он от директора, как от стоячего, ушел. Большое плавание такому кораблю. Все у нас так думают. Сильный-то какой, милый какой!"
И Владя не завидовал Кременчугову, а лишь восхищался им, радовался ему, как никогда; томился им. Только удивительно было, с чего вдруг теперь, в траве, в полдень, Кременчугов вспомнился, когда уж давно не вспоминался.
"А Вере Кременчугов не так нравится",-- подумалось было ему -- и вдруг все прервалось.
Владя вскочил, растерянный, взъерошенный, и сел. Перед ним, совсем над ним, стояла Маврушка и хохотала.
-- Чего ты? -- спросил он недовольно и неприязненно. Он не слышал шагов ее босых ног по траве. На плече у нее была кучка мокрого белья, красное ситцевое платье было высоко подоткнуто. Владя близко-близко видел ее смуглые, крепкие и стройные икры, чуть отливающие золотом на солнце. Снизу вверх глядел на ее смеющееся широкое лицо. Глаза, карие, сузились, ресницы сблизились; красивые брови разлетом едва видны ему снизу. Очень смешная она сама снизу.
-- Чего ты стоишь и хохочешь? -- спросил он, тоже начиная улыбаться.
-- Да ничего. Очень уж вы все валяетесь. Глаза закрыли, а не спите.