Тут в его обещаниях уже есть некоторая определенность.
Мы готовы слушать его обещания -- но можем и не слушать. Когда человек или умрет, или вообще так изменится, что потеряет свойство чувствовать голод -- тогда, может быть, он и полюбит пустоту, и станет она ему нужной. До тех же пор человеку нужен другой человек, хлеб, работа, обязанности и, ежели свобода -- то последняя, высшая, которое есть высшее повиновение: "не моя, а Твоя да будет воля". И пока все это человеку нужно, то есть пока он человек -- ему нужен Отец, а не пустота, хоть и божественная, не пустые молитвы, молитвы для молитв. Никогда пустые храмы не построятся на нашей земле -- потому, что нет для них земного камня.
Таким образом, логическая истина Минского (пускай это будет истина!) -- не религия, ибо она не приемлема жизнью и, как религия, не может иметь ни одного последователя, даже своего собственного творца. Если бы в ней было больше спутанного, неясного, какая-нибудь тень, которую можно бы принять обманно за тень надежды, или страха, или того, что люди зовут любовью, -- то из нее, очень вероятно, образовалась бы небольшая секта. Для секты в этой "религии" есть материал, а именно "не" -- отрицание, разрушение. Впрочем, и самое "не" тут слишком выявлено, его нельзя понять внешним образом, в виде протеста, как оно нужно для секты. Тут оно имеет свой, к тому же чересчур обнаженный вид и делается бессильным, бездейственным, отходит в пустое пространство. Удивительная вещь -- секты, и наши, и вообще все: их сущность, их сила -- именно протест, отрицание несектантского. Самое зарождение их -- отрицание. "У вас так, а у нас не так" -- вот на что обращено главное внимание сектантов. Я ничего не утверждаю, для этого нужны знания более глубокие, специальное изучение дела -- но мне кажется, не одна секта, сделайся она вдруг господствующей, очутилась бы в странном положении -- без почвы протеста, без надобности в пропаганде своих "не". Даже секты не религиозные, а нравственные, но мнящие себя религиозными и потому старающиеся втиснуться в жизнь, -- и те питаются почти одним "не": не надо обрядов, не надо курить, не надо пить, не надо ходить на войну -- опять это: у вас так, а у нас не так. Пропагандой своих "не" и держатся рожденные от "не" секты.
Пропаганда их единственное дело, или, вернее, призрак дела, потому что жизнь их все-таки в себя не пустила. Ни одна не создала -- церкви. Церковь, прежде всего, понятие единости; она не допускает ничего невходимого в нее, а видит только не вошедшее, смотрит внутрь себя, на свое "да", и не сравнивает его ни с чем. Такая церковь, такой лик религии "понятие Отца" -- и войдет в жизнь, сольется с нею, наполнит ее, пронижет ее, как дух пронизывает человеческое тело -- если только они еще не одно.
VI
Впрочем, пока интереснее говорить о том, что есть, о двух враждебных или дружеских?) станах людей, умирающих с голоду и не могущих соединиться. Конечно, компромиссы, уступки не помогают ничему. Уступки всегда оскорбительны, они отталкивают того, кому уступают. Я боюсь сказать, что тут нужна любовь; любовь нельзя создать, когда ее нет, даже если она и нужна, да и неизвестно, что собственно значит "любовь". Таким образом, сказать "нужна любовь" -- все равно, что не сказать ничего. Нужно пробить стену, разделяющую два лагеря. Хорошо, но как? Откуда начать? Мы боимся начинаний, потому что стыдимся малого. А не надо ли терпеливо стукать долотом, не смущаясь, что падают вниз мелкие пылинки и углубление едва видно? И сто рублей составлено из первой, второй, третьей... копейки, зачем же пугаться и стыдиться копейки?
Вот мы, бедные, голодные люди, у стены на стороне хлеба плоти, с нашей наукой, культурой, искусством, повседневными заботами, любовью к нашим детям, службой, обязанностями. Мы их не отдадим, но нам нужно, чтобы их облила волна живой воды, и мы уже знаем, почти все, -- что эта вода -- понятие об Отце и Сыне. Да, и Сыне, потому что только Сын углубляет, утверждает и поясняет до конца понятие об Отце.
И ежели там, за стеной, -- люди, действительно имеющие эту пищу духа и алчущие жизни, -- мы не можем не встретиться с ними в наших таких усилиях разбить камень стены.
Разделение единодвойственной пищи, тела и духа, жизни и Бога, -- создало и два отдельных слова -- общество и церковь. Мне хотелось бы знать, которым из них можно назвать собрание людей в первые века христианства? Что это было, церковь? Нет, потому что между ними были и внешние связи, общие интересы общей жизни, взаимные реальные обязанности, виехрамные, телесные. -- Значит, это было Общество? Нет, потому что эти общие интересы общей жизни родились одновременно и в зависимости с понятиям Бога -- Отца и Сына. Что это не была ни секта, ни община -- ясно само собою: это (церковь или общество) было в то время единое, обладающее понятием об Отце, создалось не отрицанием, не отпадением, не протестом, выросло не на "не", а на "да". Если и был протест -- то уже по создании, а не активный, не наступающий, а лишь обороняющийся.
Я думаю, и пропаганда не была там главным, единственным "делом" -- для общей массы людей, для всех членов, как это бывает у сектантов, когда секта, не имея места в жизни, держится ликом религии -- храмом и проповедью.