Мы только смотрим со вниманием в душу человека, слабого, похожего на всех людей.
Далее, у Добролюбова идет путаница, надрыв бессилия, а потом опять искренняя мука, все одна:
Но не свободна наша свобода,
И мы умираем, что-то безумно любя.
Какая свобода "не свободна"? Конечно, та "превратная", которой он "не хочет", но в которой живет и умирает, что-то безумно любя. Вот это "что-то" и любовь к нему -- слова не случайные, в них ужас одиночества. Он говорит дальше, и тут уж прямо крик:
Кто может иль знает другое -- скажи, облегчи!
Кто знал -- не услышал крика и ничего ему не "сказал". Действительно была у Добролюбова, если не в сознании, то в муке, все возрастающая потребность слить в одно два начала человеческой природы -- любовь к небу и любовь к земле. Оправдать дух плотью, оправдать плоть -- духом. Добролюбов говорит вдруг просто, как ребенок:
Я освятить хочу и мелочь.
Вот именно то, чего мы все хотим, теперь, как всегда, теперь более сознательно, чем всегда: освятить и мелочь. Нужна человеку святость, нужен Бог; но и "мелочь" мы любим нашим, Богом созданным, сердцем, и до ужаса надо нам ее освятить именно потому, что мы любим. Религия аскетизма и одиночества не освящает любимого нами, а говорит: "отрекись", или не отрекайся, но тогда знай, что это не святое, а "грех". И людям пока нет других путей: жить в Боге, но без жизни, или с жизнью, но в "грехе", то есть в великой муке и борьбе. Те, кто не выносят мучений, -- стараются жить лучше совсем без Бога, без религии -- в одной жизни. Но это против природы человеческой, тут опять одиночество, потому что единственное нужное нам неодиночество -- только во имя Бога; а от только жизненного общения -- всякий явно или тайно страдает. И люди гибнут, не умея создать то, чего одного они хотят, -- религию соединения, слияния смерти с жизнью.
Послушаем еще Добролюбова. В нем мы.