В Петербурге, когда Лундберг туда снова переехал, мы уже не встречались. Нужды в нас больше не было. Сделавшись заправским литератором (при посредстве ли одного своего "учителя" или и других наивных людей -- не знаю) он даже писал какие-то особенно злостные против нас статьи. Мне их, впрочем, не пришлось видеть, да и отметы не стоило бы, если бы в то же время, изредка, не получались от Лундберга письма, все те же, заунывно-льстивые... на всякий случай?

Прикончил Лундберга некий Иванов-Разумник.

Этого Иванова-Разумника долго называли "обольстителем недоносков". Он таким и был, сидя в подполье, до дней своего торжества, т. е. торжества большевиков. Литературный критик, создатель "Скифов", -- он в сердцевине своей тот же Лундберг, только похитрее и посмелее, а потому по приемам, по самой материи своей -- родной брат Петерсу и Дзержинскому. Выйдя на свет, он стал заглатывать уже не одних недоносков, а "гениальных детей" -- Ремизова, Белого, Блока.

-- Как, и вы с ним? -- спрашиваю раз в ужасе Блока по телефону. -- Пусть Боря (А. Белый), он "потерянное дитя"... Но вы?..

И грустный прошелестел ответ:

-- Да ведь и я, может быть... "потерянное дитя"...

Но когда-нибудь о Разумнике, о его большевизме, который довелось мне наблюдать собственными глазами, я напишу особо. Ремизов, успевший выскользнуть, помнит, конечно, что делал этот господин с ним. Здесь я только подчеркиваю, что развращение Лундберга закончил именно Иванов-Разумник. Это было не трудно, при родственности их природ. У Лундберга только все поуже, поробче, и была еще оглядка, -- до соединения с Разумником. Но разврат один, сущность одна, то же ачеловечество, личная негодность, которая лучше всего определяется двумя словами, -- банальными, но бездонно-глубокими: ni foi, ni loi {ни стыда, ни совести (фр.). }. Ни веры, ни закона. Ничего, кроме жажды утолить ненасытного (все равно, какого) собственного червяка. Он -- цель. Остальное, остальное -- средство.

Лундберг, "любимый ученик" Шестова, уже не мог не сделать со своим "учителем" того, что недавно сделал. Утвердившись в Берлине, на деньги своих господ, вздумал облагодетельствовать изгоя (в нем сантиментальность, в Лундберге!). Скрыв происхождение денег, выпросил рукопись для напечатания. А потом взял да и уничтожил книгу. Сжег, кажется. Но уж, наверно, не обошлось без ламентаций и всяческого, перед Шестовым, нытья... Ведь, написал же он мне, в начале большевистского хозяйства, абсолютно бесполезное письмо с унылым припевом: "Я знаю, что вы мне не ответите..."

Угадал верно.

-----