Власть, в руках большевиков, незаметно видоизменяясь, сосредоточилась и совершенно превратилась наконец только в хлеб, который они держали в руках. Его было мало; именно малое количество, но все, целиком, в одних руках, и должно было стать — властью.
Террор — лишь необходимая подмога такой власти. Большевики это давно знали; и теперь сознают свое положение в совершенстве.
Власть — хлеб. Малое количество хлеба, — на границе голода. Но на границе, не дальше. Сейчас они завопили о помощи, боятся утерять это необходимое малое количество. Они рассчитывают (и не глупо) на малую помощь, и, конечно, в их руки, что и означало бы продолжение их власти.
Однако фактически, а не теоретически, хлеб Европы и Америки, сейчас привезенный в Россию, будет в других руках. Даже если — даже если! — большевики гарантируют себе на бумаге, или хитрыми планами, участие в получении этого хлеба — все равно, в сознании народа, населения, сверху донизу, — это будет хлеб не в большевистских, а в других руках. И в этот момент большевики автоматически перестают существовать. Растоптанные, смятые, растерзанные — или убежавшие, это уже все равно. Важно, что они перестают существовать, как власть, падают неудержимо и не могут не пасть.
Таков естественный результат этой новой международной «интервенции»… если, конечно, она будет произведена в серьезных, широких размерах; если Европа и Америка поймут, что помощь нужна именно в самых широких размерах; если мы сумеем нашими усилиями достичь, чтобы она это поняла.
Даже так можно сказать: первое действие продовольственной интервенции — будет свержение большевиков; лишь второе — кормление умирающих. Хлеб не успеет еще и дойти до всех голодных ртов, когда главное уже совершится. Поэтому — не бесплодна ли торговля с большевиками о каких-то «гарантиях»?
Кто сомневается, что они на все согласятся? Кто еще имеет наивность воображать, что они физически могут что-то кому-то гарантировать? Да, ведь у них уже нет почти никакой влас-ти\
У них нет почти никакого хлеба.
Требование гарантий идет отчасти на пользу большевикам, или может идти: во-первых — замедляет помощь и, утрудняя, — суживает ее; во-вторых — переговоры, условия с ними, придают видимость существования их власти почти несуществующей.
Такая видимость лежит в их расчетах. Расчеты они не оставили, нечего себя обманывать. Или они «раскаялись»? Впали в такое «человеколюбие», что готовы хоть на самопожертвование? Все комиссарши превратились в «женщин и матерей», как Андреева? Ленин — в отца своего «народушки» и готов пойти «в армяке с открытым воротом»? Как бы не так! Они даже не отчаялись, хотя и видят, что положение отчаянное. Но Европа и эмигранты их избаловали; столько раз они этих воробьев ловили на мякине и «старуху», как они выражаются, обмишуривали, — что не диво осмелеть и обнаглеть. Они очень намереваются играть и, со своими испытанными краплеными картами, надеются даже кое-что выиграть.