Помню, давно-давно рассказывал мне старик Плещеев о давнем случае, об одном прежнем "рыцаре". И так просто, буднично рассказывал. Пришел, говорит, он ко мне поздно, часов в 12. У меня еще сидел... (забылось имя). Пришел такой взволнованный, и сразу стал читать. Читал, читал, голос тихий, скорый, усталый... И так он сказал это свое последнее, так именно "сказал", а не прочел, -- что мы почувствовали, должно быть, что в нем сейчас всей кровью бьется, что не слова это, а страданье, -- и припали мы все к столу, заревели, прямо-таки навзрыд заплакали. Долго плакали, не могли. И мы -- и он с нами. Вот, до сих пор помню.
Что же это были за слова, однако? Да просто себе среднего, на современный взгляд, достоинства стихи, без всякой новой мысли, и было это сорок восемь лет назад. Но соприкоснулись тут на самое короткое мгновенье какие-то две нити, была тут своя искра реальности.
Той же самой, но благосторонной реальности я жду от Блока, от его новой и вечной возлюбленной. Я хочу, чтоб рыцарь Снежной Дамы протянул к ней -- деве, жене и матери -- руки и вновь сказал ей, иными, своими, новыми словами:
От ликующих, праздно болтающих,
Обагряющих руки в крови,
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви...
Но я хочу еще, чтобы этот новый рыцарь не был рыцарем только -- на час.