I
Наши деды не так уж были глупы, когда при всяком удобном (и даже неудобном) случае пили за "Истину, Добро и Красоту".
Избитая триада! Правда, кто не избивал ее? Избивали, забывали, вспоминали, чтобы снова избивать; в результате -- болят руки у избивателей, а триада стоит себе, нерушимая и, главное, неделимая; и по-прежнему только к ней влечется воля человеческая.
Триада нераздельна, однако Истина -- Добро -- Красота (будем уж держаться этой терминологии, хотя в разные слова облекало ее человечество) -- отнюдь не слиты, отнюдь не одно и то же. Неделимость их в том, что нельзя взять одно из трех понятий и, углубив его, не дойти до двух других.
Неразрывность слишком ясная: можем ли мы себе представить, что кто-нибудь желает Истины... безобразной и ложной? Или уродливого, лживого Добра? Или злобной и фальшивой Красоты? Сказать это можно по капризу, по озорству (и говорили, когда увлекались Ницше), но пожелать действительно -- противно природе человеческой.
Однако в многосложной и многообразной плоскости относительной эта абсолютная, триада -- некий равнобедренный треугольник -- отражается расстроенно. Мы привыкли к этому обыденному делению, да ничего безнадежного тут и нет: ведь за какой уголок треугольника ни схватишься (только по-настоящему), вытянешь-то все равно его весь.
Проще говоря: под каким углом зрения мы данное явление ни рассматриваем -- судимым оно оказывается как в трех измерениях, так и во всех трех планах.
Поэтому мне, в сущности, безразлично, с какого угла начинать. Пишу ли я о Добре -- я тем самым говорю и об Истине, и о Красоте. Пишу ли о Красоте -- разумею Красоту истинную, то есть добрую. (Недаром Сологуб, в самые "демонические" времена, сказал, осмелился сказать: "Красота и Нравственность (Добро) -- это две сестры: одну обижают -- другая плачет".) Нет областей, по которым не пролегали бы эти три пути, и это дает мне свободу, "которую уже никто не отнимет у меня", а также и свободу выбора. Если я сейчас выбираю угол Красоты, то даже не потому, что говорю об искусстве. Или, во всяком случае, не только потому. Но слишком помрачены в сознании человеческом Истина и Добро -- Красота как будто меньше. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что прекрасное понятнее; или думают, что оно понятнее,-- но и это важно.
II
Мне ставили в упрек, что в предыдущей записи я говорил только о корифеях нашей литературы. И только об эмиграции. Неясно упрекали не то в предпочтении старых писателей -- старым же, но оставшимся в России: не то в сознательном обходе новой, молодой, послереволюционной литературы.