Из вашего объясненья я понял одно, что я совершенный профан в деле поэтического творчества. Стихов я, действительно, никогда не писал, исключая двух--трех пустяков. И для меня и сейчас непонятно, как это возможно творить в такой совершенной форме с таким чуждым своему духовному существу содержанием? Да, и у меня, конечно, бывают упадочные настроения, когда свет меркнет, вокруг пустота и впереди ничего ясного и захватывающего. Но это меня не только не увлекает до творчества, а, напротив, обессиливает и угнетает. Откуда же у вас берется такая подлая гармония ритма и звука с отрицательным настроением?..".
Пропускаю несколько строк, касающихся моей статьи о Вл. Соловьеве, русской интеллигенции и нашей "близости в вопросах духа и религии"... Вот конец:
"Я сюда приехал на полтора месяца, т. е. до конца сентября, когда надеюсь вернуться в Париж, если мое полупарализованное состояние удастся выправить. Если же оно превратится в настоящий паралич или останется без перемены, мне возвращаться не придется, а считать свою активную жизнь оконченной. Дай Бог сохранить способность хоть продолжать свои воспоминания. Сейчас могу ходить только очень медленно и на короткие расстояния, и не могу делать руками никаких усилий, -- даже писание этого письма утомляет и требует отдыхов. От души обнимаю вас. Ваш...".
Письмо написано уже гораздо более слабым почерком, нежели предыдущее. Н. В. относился к смерти с совершенной простотой. Часто встречаются люди, которые говорят, что не боятся смерти. Но видеть человека с такой ощутимой, действительной небоязнью смерти -- мне не приходилось. И это -- при полной, молодой, любви к жизни, которую Чайковский вовсе не идеализировал. Назвать его "идеалистом" так же мало, как назвать моралистом. Сила, помогавшая ему соединять бесстрашие перед смертью с любовью к земле, к земной жизни, -- была уверенная вера в неистребимость бытия истинного, в вечность жизни преображенного мира и человека-личности; вера, что "людям открыт путь к воскресенью...".
Чайковский был новый религиозный человек. Не потому, что исповедовал новую религию, а потому что принял ее, исповедовал ее, по-новому -- реально, так, как примет ее лишь грядущее, новое человечество.
Не проповедник. Но для всякой живой души -- его жизнь, его образ, сам он, в целостности своей -- наилучшая проповедь религии Отца--Слова--Духа, которую он называл религией "Счастья".
Николай Васильевич Чайковский умер? Какая неправда! Если мы сами, сейчас, не мертвы, то не можем мы не чувствовать, что, вот, он здесь, -- живой среди живых.
КОММЕНТАРИИ
Впервые: За Свободу! Варшава, 1926. 3 июля. No 149 (1880). С. 2-3. Редактор газеты Д. В. Философов сделал примечание к этой статье: "7 мая сего года несколько русских организаций устроили в Париже торжественные поминки по Н. В. Чайковскому. Речи произнесли в числе прочих З. Н. Гиппиус, Д. С. Мережковский и П. Н. Милюков. Между ораторами проявилось существенное разногласие. В то время как Мережковский и Гиппиус подчеркивали религиозную сторону миросозерцания Чайковского, Милюков настаивал на том, что Чайковский был приверженцем материализма и тем как бы защищал его память от взводимых на него религиозных напраслин. На самом собрании произошла как бы полемика, которая нашла себе отражение в отчете о собрании, помещенном в газете П. Н. Милюкова "Посл. Нов.". Основываясь на этом, так сказать, "официозном" материале, я написал статью "Своеобразная богобоязнь" (см. "За Своб.". No 12). В статье этой я отметил страх русских прогрессивных кругов перед религией вообще и перед миросозерцанием, не совпадающем с рядовым материализмом, унаследованным русской интеллигенцией с добрых старых времен. В связи с этим у меня возникла переписка с З. Н. Гиппиус. Ввиду значительности этой темы мы пришли к выводу, что всего целесообразнее было бы поместить речь З. Н. Гиппиус целиком (в "После. Нов." одна была приведена в сокращении)".
Предварительное замечание