Но сначала немножко о евразийцах. Ведь это они, косвенным путем, опять возвращают меня к "непримиримости". Когда-то о ней много спорили в эмиграции; но никто существа ее не определял, точки не было поставлено, и споры кончились многоточием...
Меня евразийцы как таковые мало интересуют: насчет них давно все ясно, несмотря на отчаянную муть их узловатого, бессильно-интеллигентского, языка. И еженедельник, где они ухитрились отчетливо сказать о своей "соработе" с большевиками, ничего мне нового не дал. Но так как меня очень интересует эмиграция и, в соотношении с нею, понятие "непримиримости", то я считаю нужным на этой евразийской "соработе" немного остановиться. На "соработе" в среде эмигрантской, конечно; ибо, как будут сотрудничать евразийцы с большевиками в России, и начали уже, или нет -- я не знаю, а здешняя их работа мне известна. Из многих примеров возьму один, весьма наглядный.
У меня имеются корреспонденты во всяких углах нашего эмигрантского царства, не исключая медвежьих. Письма молодых (особенно "зеленой" молодежи), усердно-откровенные, обстоятельные, позволяют следить и за изменениями атмосферы, окружающей кого-нибудь из пишущих, и за его собственными изменениями, согласно влиянию тех или других людей. По письмам Z. (мой пример), из угла очень далекого, можно бы и без его точных информации, не зная имен, догадаться, чья работа над ним (и над его коллективом) производится, чьим, именно, ароматом "окрестный воздух напоен". Z. -- из семьи не беженцев, а эмигрантов серьезных; юноша, что называется, "с запросами"; не без способностей душевных и умственных. И вот, с известного времени, от письма к письму -- перемена. О, конечно, -- "Россия!". Но уже ненавидит Европу. Уже презирает и ненавидит "эмиграцию". Далее: "Почему не большевики? Они лучше; они все-таки что-то делают для России...". И, наконец, -- перепуганный как-то с наивным пересказом "идей", очень, по тональности, знакомых, -- крик души: "Быть с этими... (эмигрантами), быть, как они? Да ни за что! Поеду в Россию. В ВУЗе работать можно, если серьезно. Родителям я докажу, я уж почти убедил их...".
Тут же упорное, робко-задорное, желание убедить и меня, -- приобщить к "своим" новым откровениям. Зачем, казалось бы? Но прозелит -- яр, не разбирая. Для "доказательств" мне приводятся всякие "факты" и "фактики". На днях пишет: "Ну, а как вы к этому факту отнесетесь? Наш X. ездил в Москву, с одним только провожатым, и вот, оба вернулись. Эх, послушали бы вы их рассказы! Позвольте дать несколько подробностей. Но сначала характеристики...".
Из них явствует, что X. -- человек старый, глубоко религиозный, и жизни праведной; спутник его -- "б. русский чиновник, старорежимнейший человек!". Речь идет, конечно, о поездке легальной и деловой (не по отношению к сов. власти).
"Во-первых, -- продолжает мой корреспондент, -- б. чиновник -- в восторге! Ну, он -- это пустяки, он мог прельститься, увидев отличные московские автобусы, образцовый порядок в учреждениях и на улицах, молодцеватость красных бойцов. Но X., который видел и другое, долго беседовал с м. Сергием, этот самый X. -- доволен. (Курсив везде подлинника. -- З. Г.). Сергий настроен необычайно бодро. Он презирает все эмигрантские газеты; называет лживыми; возмущен, например, ложными сообщениями, будто бы иерархов плохо содержат в ссылке! По его словам -- наоборот. Сергий считает советскую молодежь хорошей и настоящей. По его словам, церковь выиграла за последние годы качественно, хотя продолжает терять количественно (это я и сам так предполагал, уже давно). Сам Сергий своим положением крайне доволен; живет в Сокольниках, но скоро переезжает в Москву (он ведь сам снимает квартирку; заключает контракты и приискивает!). Ну-с, X. так доволен остался поездкой, что говорит, что эмигранты должны возвращаться, советовал мне ехать в Россию. Советская молодежь, говорит и он, тем хороша, что она за идею...".
Спешу подчеркнуть, что выдержка эта приведена без малейшего намерения кого-либо критиковать, судить или даже оценивать. Не говоря уже об X., о м. Сергии, о чиновнике, которыми я сейчас совсем не занимаюсь, я и юношу моего не сужу: хочу лишь спокойно констатировать факт евразийской работы среди эмиграции, над такими, вот, юношами: не "обработанный" письма этого не написал бы! А что подобная работа есть "соработа" с большевиками, даже "совработа", -- кто будет отрицать?
В деле "уничтожения эмиграции" и маленький успех -- успех. Мой юноша (один ли?) уже не эмигрант; не русский изгнанник, сын России. Не сын и СССР; у этого учреждения "сынов" нет, есть только сообщники и рабы. Рабом, или сообщником будет он, окончив ВУЗ, -- неизвестность; сейчас, пока, он лишь на мостике к этим двум возможностям; как бы нерожденный сын... не Евразии даже (причем "евр", -- ненавистная Европа?), а какой-то "Москвазии", подозрительной, словно спиритическое привидение. На евразийском мостике -- сейчас "недоносок" (состояние которого так прекрасно описал Боратынский).
Но относительно моего юноши (и ему подобных) -- уж слишком бесспорно, слишком видно всякому, что это не эмигранты. Мы живем, однако, среди людей, из которых многие тоже не эмигранты, или полуэмигранты, а мы этого не знаем. Зачастую, и сами они не знают. "Внеэмигрантство"... тайное. Вскрыть его нельзя (а следует!), не обратившись раньше к "ходячему" слову "непримиримость"; не вдумавшись в него сызнова, не поняв его действительного значения.
Когда вышел 1-й номер "Евразии", кто-то, в отзыве, сказал: "Да это -- те же большевики". Ему тотчас, в другом эмигрантском органе, возразили, что это, мол, еще не аргумент... Мелочь, если угодно; поспешная, м. б. случайная, реплика... но тем более характерная. Сказать, или обмолвиться, что признание евразийцев большевиками еще ничего против них, евразийцев, не говорит, можно лишь, не имея первого понятия о том, что такое "непримиримость". О "примиримости" это еще не свидетельствует; только о полной от нее, -- от "соглашательства", -- незащищенности: сегодня не хочется, завтра, м. б., захочется, все в зависимости от завтрашних настроений, положений, соображений. Между тем все настроения и соображения эмиграции (подчеркиваю слово) -- все это вторично, все это цветы и травы, худые или хорошие, но выходящие из земли. Земля же -- непримиримость. Есть она -- будем говорить о том, что на ней растет. А нет -- лучше поговорим о чем-нибудь другом, только не об эмиграции.