-----
Таня умерла. Светло, тихо, просто. Ушла. А я остался.
Таня умерла. Около нее были дети, муж. Они знали ее, любили ее, как только можно любить. Знали больше меня, -- ведь она всегда была с ними.
Но есть что-то, было что-то у здешней Тани, -- мелочи, не мелочи, -- которые знаю только я. Один я на всем свете! И когда умру я -- их, значит, совсем не будет?
Вот хотя бы пестрого платочка... Не будет? Муж Тани о нем не знает. И дети не знают. И никто. Куда же девается пестрый платочек?
Велика, скажут, потеря. Да пусть его пропадает. Таких вещей, пропавших, и сосчитать нельзя. Куда девается бывшее, в душу человечью попавшее, душой сохраненное, никому никогда не сказанное, и даже ни в каких словах невыразимое -- куда же ему деваться, если человек умрет? Пропадает.
И теперь уже от пестрого платочка осталась только половина; он был наш с Таней, наш общий, и только наш. Ее половинка пропала, -- я храню свой кусочек... пока...
Нет. Пусть так думают те, у кого не бывало никогда ни малейшего пестрого платочка. Они могут. А я не могу, даже если бы и захотел. Я знаю (все мы знаем, у кого есть свой "пестрый платочек"), что бесследным пропадом пропадает только чистая материя, каждый ее лик. Где настоящий, реальный пестрый платочек с Таниной шляпки? Он и не может существовать; он должен был или пропасть, или -- сохраниться, -- чуть-чуть изменив существо, -- между мной и Таней: в нашей любви.
Стоит кольцу любви замкнуть что-нибудь в себя -- и вот, оно неистребимо. Большое, малое, пестренький платочек и то, для чего слова нет -- все цело, какое бы ни было его количество неисчислимое, все -- у Бога. У него и слово для бессловно-го найдется; кто же не слыхал, что "слово было у Бога". И пестренький платочек у Бога; в сущности я о нем и не беспокоюсь.
Ах, вот как! Это значит -- "на том свете"?