Поэты с кругозором более узким, с темами короткими, не дохватывающими до жизни, -- довольно пассивный элемент в "смычке". Многие "недохватывают" нарочно: стараются замкнуть себя в круг самого голого искусства. Они твердят все то же, с небольшими вариациями: искусство довлеет себе, ничто к нему отношения не имеет, и оно ни к чему. Поэзия -- есть форма. Содержание -- есть формы и т. д. Поэт Мариенгоф из группы недавних "имажинистов", стихотворец неприятный, бессильный, но человек не глупый, прибавляет еще: "Искусство убивает жизнь, а потому жизнь боится искусства". (О. Уайльд говорил, что "искусство рождает жизнь", но как ни скажи -- суть дела одна.)
Мариенгофу свободно, просторно и в коробке "искусства", когда захочется -- можно слетать "в атаку на жизнь с мертвым воинством (жизнь боится мертвого воинства искусства)", слетать -- и назад вернуться. Но если этого покойницкого генерала поставить в ряд хотя бы с Есениным -- разница бросится в глаза. Из Есенина безобидного "искусника", эстета в коробочке не сделаешь. Стилизациями не ограничишь, да и не знает он их, ему, вот, угодно "петь" и о деревне, и о России, обо всем, чего его нога потребует. Петь полным голосом, конечно, а для этого нужна "смычка" более активная, более заметная, чем мариенгофская. Есенинская смычка и есть факт, не подлежащий оспариванью; совершилась она когда-то давно, почти сама собою, может быть, полусознательно, просто как необходимость.
Из цепи сегодняшних "свободных" поэтов, делателей русской поэзии, Есенина не выкинешь: он колечко заметное. Он только сидеть безвыходно в эстетской коробочке не может, но он, конечно, "эстет" и Мариенгофу первый друг. Все потуги новшества, всю ломку, все "дерзания" последней поэзии он приемлет и даже, благодаря своей природе, доводит до гиперболических размеров. У Есенина чисто русская, -- распутинская, -- безмерность: куда бы ноги ни поставил -- катит его как с горы. От свободы, не знающей препон (обеспеченной "смычкой"), он обалдевает. Если "новое" в поэзии -- "сказать погаже", у Есенина тотчас за поясом все, вплоть до Маяковского. Если кощунство -- так уж никакому комсомольцу не выдумать. А главное -- ломка, ломка, пафос разрушенья, который пьянит лучше вина.
Есенин, вне своей поэзии, сам есть некий художественный образ. Его безудержность, его талантливость, ребяческая лживость и бессознательная правдивость, его способность опьяняться "свободой", чтобы "полететь вверх пятами" и потом в медленном похмелье приходить в себя, -- разве все это не черты самого русского народа?
Но не буду останавливаться на этом. Я говорю о поэзии, и Есенина беру лишь как одного из работников, потрудившихся над ней в полной свободе.
Мы подходим теперь к сегодняшнему дню русской поэзии, к облику, который она, конечно, приняла в результате свободной работы поэтов, никакими узлами не стянутых. Пора, однако, отметить, что свобода, которой пользовались поэты, хотя и полная, была не совсем обыкновенная свобода. Не совсем то, что мы привыкли под свободой понимать. Фактически обусловленная "смычкой" с теми, кто вьет узлы для инакомыслящих, она отчасти напоминала свободу паровоза, полным ходом мчащегося вперед... но по рельсам.
Принципы того стана, с которым была связана поэзия, не могли, пусть медленно, но не проникать в нее. И главный принцип, -- разрушенья, -- производимый то подземно, то надземно, но неуклонно, коснулся, наконец, самого сердца поэзии, даже самого сердца русской земли, -- русского языка.
"Такой язык может быть дан только великому народу...", мы в это верили и продолжаем верить, несмотря ни на что. Но признаюсь: ничто не могло заставить так содрогнуться, как первые пятна на любимой плоти русского языка. Не хочу думать, не думаю, что это пятна проказы. Но если?.. Пусть судят другие, я покажу только то, что вижу.
Процесс шел (в общей линии) так: футуристы -- ломка звука; маяковщина -- ломка ритма; имажинисты и другие "исты" -- дробление искусства, изгнание из него жизни, из поэзии -- музыки; наконец, с помощью безмерных Есениных, -- ломка фразы и самого слова. Это работа отходящих. Имажинистов уж нет, Есенин, в похмелье, еще бормочет насчет "октября", но уж без прежнего "вздыба". "Кудри повылезли", и он патетически восклицает: живите, пойте, юные!
Юные, -- или последние, -- не поют (при чем пенье?), но печатают свои стихи. Что же это за стихи?