Одинаковый произвол -- и одинаковое бессмыслие.
Именно этим способом, конечно невозможным для человека, считающегося с условиями разумного мышления, оперирует Ильин: революция = большевизм, большевики = преступники. Таким образом: революция = преступление; это синонимы. Каждый раз, когда пишется: "революция", читайте: "преступление".
Начертав свой первый знак равенства (революция = большевизм), -- Ильин делает, ради второго (большевики = преступники), что-то вроде диверсии в сторону большевиков, крайне торопливо и ненужно, ибо новых доказательств их преступности не приводит; да и никаких, пожалуй, не приводит, ограничиваясь, главным образом, бранью, -- "обзываньем" их каторжниками, уголовщиной и т. д., что также новости для нас не имеет. Но это понятно. Ильин очень спешит и подчеркивает: "Революция в том, что революционеры всех ограбили". Через несколько строк, опять курсивом: "И все это есть революция" (читай: преступленье).
Все ясно; дальше оставалось бы доказывать, разве, что преступленье -- преступно, а это доказательств не требует. К тому же Ильин опять торопится. Преступленье установлено; надо, значит, найти всех преступников, всех прикосновенных к преступленью, посадить их на скамью подсудимых и озаботиться о достойном наказаньи. Впрочем, что касается наказанья, то оно известно: Ильин уже объявлял о нем. Это -- "в строгой последовательности -- пресечение, безжалостность, казнь". Для раскаявшихся и малосознательных сообщников -- будет допущено, вероятно, снисхожденье: эти "рабы биты будут меньше".
Розыск злодеев и преступников не долог, не труден: уголовной бандой грабителей и убийц с их сообщниками оказывается -- вся русская интеллигенция. Да и действительно: ведь "революция -- большевизм -- преступленье" не три слова, а одно; значит, бывшие, настоящие и будущие, активные и не активные, революционеры -- большевики; они же -- преступники, или, в крайнем случае, сообщники. А так как я не знаю, найдется ли хоть один русский интеллигент, который мог бы представить достаточные для Ильина доказательства, что он и помышлением никогда революции (преступленья) не касался, -- то ясно: на скамье подсудимых вся русская интеллигенция. Так есть, так и быть должно; и бывший философ Ильин так это и объявляет.
Судебный процесс он ведет стремительно, впрочем находит время для попутного глумленья над обвиняемыми. Это вообще характерная черта для теперешнего состояния философа, -- осыпать бранью, попросту обозвать своих "преступников" всяческими словами: ах вы такие-сякие, уголовщина, каторжники, воры злодейские! Что, молчите, небось! Страшно?
И едва лишь почудится ему, что кто-то собрался открыть рот, -- последний окрик:
-- Довольно! Я -- знаю, что говорю! А вы -- слушать и молчать!
Конечно, молчать; не спорить же с человеком в пене? Говорить надо не с ним, но о нем, о его состоянии, о его писаниях.
Да какие уж это писания? Это буйство, а не писания. Одержимому свойственно буйствовать (даже тихий, и тот без своего, -- тихого, -- буянства не обходится). Однако буйствовать на улице, или хотя бы в переулке "Возрождения", до сих пор не позволялось. Как раз Струве, -- если память мне не изменяет, -- всегда, во всех своих положениях, был против буйства. И то, что уличное буйство Ильина им ныне поощряется, -- будит во мне горестное подозрение: да уж не коснулась ли и его та же зараза? Сам-то Струве -- уж вполне ли Струве?..