Так много было в словах его снисходительной насмешливости, что Литта вспыхнула и рассердилась. Не на него — на себя. Ведь он прав. Захотелось сказать, как дети говорят: «да, да, не буду больше». Но пролепетала:
— Пусть барышня. Что вам за дело?
А он опять пристыдил ее:
— Не капризничайте. Мечтаете о серьезных делах, а сами ребячитесь. Мне… очень жаль.
Помолчали. Глядя на покрасневшее лицо девушки, на ее дрожащие, опущенные ресницы, Сменцев думал, что попал верно, что она сейчас его, а не себя считает правее, что его замечание, его суд — ей важны, она уже считается с ним. Да, но опасно перетянуть струну.
— Юлитта Николаевна, — сказал он как ни в чем не бывало. — А дела-то наши выясняются. Сегодня за верное узнал…
— Какие дела?
— Алексеевы. Недели полторы еще посидит, а затем самым тихим манером его вышлют… не бойтесь, только за границу, без шума. Что за беда, человек состоятельный. В свое время вернут. Вы предупредите Катерину Павловну заранее. Наверно, с ним поедет.
— Господи! Да как возможно? Из-за такого вздора.
— Это на чей глаз. Времена теперь, сами вы знаете, тугие. А та бумажка, которую у него нашли, острее других. Да хотите взглянуть? Я вам ее принес.