— Мы уже говорили об этом. У меня… у нас никакой определенной организации нет, а потому нет и речи о выходе вашем откуда бы то ни было. Насколько я знаю, к тому же, вы с вашими единомышленниками представляете и без того особую группу.
— Какие единомышленники. Если хотите, я — один…
— О нет. Вы знаете, что нет.
Михаил промолчал. Уже слышал это от Сменцева, знал его точку зрения. Что ж, в известном смысле он прав. И Мета, и Юс, и Володя — разве нельзя объяснить им хотя бы крошечный уголок этих «новых основ» дела, вполне достаточный для кое-какой практики? И разве не поверят они ему, Михаилу, в остальном и не пойдут за ним куда угодно?
— У вас, Роман Иванович, есть такие единомышленники и товарищи, как Флорентий.
— Да, Флорентий ценен; но он большой романтик, это надо помнить. Другие товарищи и сотрудники мои — вроде ваших. И я, однако, не считаю, что я — один. Ах, Михаил Филиппович, оставим одиночество идеалистам, вроде прекрасного профессора Дидима Ивановича. Идеально было бескомпромиссное его «троебратство»; а жизнь и его не стерпела.
Наташа подняла глаза на Романа Ивановича и сказала тихо:
— Что ж, это, конечно, правда. Но совсем без романтизма нельзя. Он дает какое-то… благоухание, что ли…
— Дух веет, сказала бы Мета, — улыбаясь, вставил Роман Иванович.
— Только есть еще и внутренняя мера… Не знаю, не мера, а принятие жизни любовное, и оно…