— Не послушает?
— Пустое. Наконец можешь передать, что я приказываю. Пусть не разбирается до времени. Торопиться, однако, не следует, мы незаметно руль повернем. Наладится дело. Сейчас — для серьезных выступлений рано. Зачем на глупости лезть. Оттого и злят меня случайности. А тут еще зима — самое русское бунтовское время. Зимы следует опасаться, если рано, не подготовлено как следует. Зато коли быть в России не бунтику, а бунту — тоже к зиме надо пригонять.
— Роман, а как же ты тех-то, петербургских-то, заставных, поворачивать будешь?
— Заставных? Да, да, конечно… посмотрим, подумаем… Время терпит… — Он рылся в бумагах. Вдруг поднял глаза и, вглядевшись в бледное лицо Флорентия, сказал уже внимательнее:
— Да ты, кажется, серьезно расстроен? Чем?
Бросил бумажки. Поднялся.
— Мне жаль, если я тебя огорчил, — произнес мягко. — Ведь тут недоразумение, друг. Барышне свойственно ужасаться, не понимать реальности; да придет в разум. Не глупая. А ты-то что?
Флорентий молчал.
— Собственно, и перемены никакой нет. Мы выжидали, соображая, за который конец палки — помнишь о палке? — хватать. Само собою пришло время определиться. Ну и будем определяться. Своего достигнем, не бойся.
Помолчал, усмехнулся.