В свете еще зимнего парижского дня, за столом, заваленным какими-то чертежами и картами, сидит длинный Юс и работает. Напевает вполголоса веселую песенку.
Робко позвонили. Никого, кроме Юса, в квартире Михаила. Надо идти отворять.
— Пардон. Ложеман мосье Ивакоф? Леттр…
— Да вы русский? Чего надо? Это вы третий день к нашей консьержке ходите? Дома нет.
Гость, молодой и румяный, совсем смешался. Глядел в ужасе на сутуловатого, длиннорукого, с бритыми щеками юношу, такого неприветливого, — и растерянно улыбался.
— У меня к мосье Ивакову… то есть да, письмо. Я бы подождал, если дома опять нет.
— Давайте письмо и уходите.
Гость, однако, ожесточился.
— Нет-с, извините-с, я письма не дам. Вы не Иваков, так я не могу. Мне Юлитта Николаевна велела…
— Юлитта Николаевна? Да вы от нее, что ли? От нее письмо?