Литта не находила слов. Но рядом с негодованием в ней росло любопытство, — глупое и неодолимое, — к этому Сменцеву. Если в него не влюблены, перед ним преклоняются… Но ведь неприятный же он…
— Я за ним всюду пойду и всегда, — болтала Габриэль. — Он — раскрывающая горизонты сила. Я бы, пожалуй, и влюбиться в него могла, если хорошенько подумать, да ведь он меня не полюбит…
— Ах, вот в чем дело! — сказала Литта зло; тотчас же, впрочем, раскаялась.
Габриэль и не заметила возражения.
— Он этим просто не занят. Энергия на другое направлена. И некогда. Это ведь очень большая трата времени — любить.
— Прямо ужас, что вы говорите, Габриэль, прямо ужас. Я даже разобраться не могу. И вашего Сменцева окончательно не понимаю.
— Его не сразу поймешь. Многих, например, увлекает его строгая жизнь. Какой, говорят, чистый, святой. Конечно, красиво, но это вовсе не банальный аскетизм. Роман Иванович выше. Я уверена, он никогда не станет бороться со страстью, если бы страсть такая пришла. На борьбу уходит еще больше сил и времени, чем на самую «любовь». Он цельный, цельный — вот что поймите.
— Ну, тем лучше для него, — сказала Литта с досадой и встала. — Я пойду, пора, скоро обед.
Габриэль тоже вскочила.
— Да и мне пора. Мы до обеда с Алексеем Алексеевичем уезжаем. Он меня ждет.