Отвечать на статью Вишняка против меня ("Дни") какой-нибудь полуличной полемикой -- неинтересно. Попробуем подойти с другой стороны, а Вишняка взять символически: т. е. главным образом -- как представителя нашего "левого" течения, и горячего защитника "левизны". Тогда мы увидим, что даже самые мелкие его замечания -- весьма характерны.
На каждом шагу, Вишняк, отлично понимая меня, -- "делает вид", что не понимает; хочет не понимать {Мой полемист из "Послед. Нов.", г. Талин, другое дело: он понимать и не хочет, и не может. Такое состояние, очевидно, и помешало ему принять предложенное мною правило "вежливости" в полемике. Я охотно г. Талина извиняю, но разговаривать с ним подожду, как и с другим полемистом той же категории г. Сухомлиным. Тон обоих живо напомнил мне "Миссионерское Обозр.", журнал Духовного Ведомства при Победоносцеве. Дух. Ведомство было тогда очень сплочено, и сотрудники "Мисс. Обозр." проявляли большое рвение в борьбе с инакомыслящими. Особенно старался один маленький чиновник -- Гринякин. Но, увы, ни ему, ни другим, правила полемики так же не давались, как и названным сотрудникам "Дней" и "Посл. Нов.".}. На первый беглый взгляд, вся отповедь Вишняка на статью мою "Третий путь" словно тургеневская женщина (в Рудине): "намек, упрек, попрек". Первый намек (очень важный, как увидим), это: мой "дебют в органе определенного политического направления". То есть "правого". Если бы Вишняку серьезно предложили указать с точностью, в чем именно видит он сию минуту "определенность" и "правизну" газеты, -- он, пожалуй, не сразу бы ответил. Непримиримость? Как-то неловко (Вишняку особенно неловко -- в последнем No "Совр. Записок", у него статья очень непримиримая). Россия? Патриотизм? Тоже неудобно. Вот интервенция, вождь, Ильин, Шульгин, Струве -- другое дело... Но какая же это определенность для "сей-то минуты", которая ни Шульгина, ни Струве в себе не содержит? Да, впрочем, что разбирать, если можно ограничиться простым утверждением. И так все "левые" знают, что это газета -- "правая". А все статьи в правой газете или правые, или немедленно на печатании таковыми делаются. Вишняк -- просто очень хорошо видит, что никакой "правизны" в моей статье "Третий путь" -- не имеется; но Вишняк символический делает вид, что не так, и берет на себя работу отыскания этой правизны.
Дело не простое. Впрочем, для превращения "нет" в "да", существуют особые способы, например: вовремя оборвать цитату, не заметить фразы, сделать вид, что понял слово в другом смысле... К таким способам Вишняк обширно прибегает.
Для начала, он находит в моей статье "безответственность". Я, оказывается, не отвечаю даже за мое утверждение февральской революции. Почему? А потому, что называю себя, между прочим, "наблюдателем, обывателем"... Обыватель же, поясняет Вишняк, в точном значении слова, и есть безответственный. Вишняк отлично понимает, в каком смысле было здесь употреблено слово: в том самом, в каком "левая" сторона привыкла раздавать эту кличку: не профполитик, в "движении" не участвуешь, о "здравом смысле" болтаешь, -- значит, обыватель! Если Вишняк сегодня хочет держаться иного значения слова, более точного, -- согласимся: я не обыватель. Ибо уж, конечно, отвечаю за всю политику, какая только у меня, не спеца, есть. Вишняку это слишком известно: если б даже он забыл, что я годы твержу везде об ответственности, то ведь данная-то статья у него перед глазами; а она как раз против того безответственного отношения к срыву "февраля", какое я вижу у некоторых "левых"; у с-ров особенно.
Далее -- еще любопытнее. Вишняку больше чем кому-либо другому известно, что взгляд, который он развивает, возражая мне, -- т. е. что "политика -- почва, материал, стихия...", что от нее не уйдешь, быть вне политики нельзя, -- есть мой собственный взгляд! Мой -- но не Вишняка; по крайней мере до сих пор он держался противоположного: политика -- для политиков; у кого другая специальность -- сиди в ней и будь вне политики... Это называется "моим же добром, да мне же челом", и еще с перевертом, с усилием загнать меня, всеми неправдами, на свою, будто бы оставленную, позицию.
Но, наконец, Вишняку и этих способов мало. До сих пор он, возражая мне, хотел не понимать написанного; тут он его и видеть не хочет. Чтобы вышло так, будто я "отрекаюсь" даже от собственной записи, Вишняку пришлось вычеркнуть, словно из рукописи вымарать, конец фразы, пояснение, почему дневник мне, порою, кажется как бы не моим: потому что "слишком невероятно все, что было!". И еще дальше вымарать (центральное место статьи), что этот дневник я чувствую и признаю моим в самом главном, в единой линии, "определявшей мою позицию тогда, как та же самая линия определяет и мою позицию сегодняшнего дня". Не ясно ли, не вымарав предварительно этих строк -- о "курьезном отречении от собственной записи" не скажешь.
А я не отрекаюсь, по тем же причинам, и от другой моей записи (последние месяцы в СПБ), напечатанной в 1921 г. Вишняк называет ее "записью недоброй памяти". Без объяснений, почему. Впрочем, вот, может быть, объяснение: "Струве ее услужливо напечатал". Но право сказать "услужливо" -- Вишняк добывает себе тем же способом: вымарывает, на этот раз не мой текст, а примечание от редакции "Русской Мысли", что дневник она печатает лишь как человеческий документ, не будучи согласна с автором в его взглядах.
Укажу еще только на одно "возражение" Вишняка; слишком удачно разваливается его постройка; руины эти объяснят нам кое-что и по существу.
Вишняк заинтересовался... святостью. Он протестует против моих слов: "святая белая борьба". Наставляет меня, о чем можно сказать "святое", а чему слово сие не подобает. Хорошо. Но почему же он заинтересовался святостью только в этом году и не думал возражать против тех же, буквально, слов, мною же сказанных, год назад? Цитирую: "...была святая белая борьба. Да, святая; да, не будь ее -- мы теперь глаз друг на друга не смели бы поднять..." ("Способным к рассуждению").
Что же, уж не потому ли тогда Вишняк не протестовал, а теперь протестует, что теперь ему открылось новое в "святости"? Да нет, разгадка простейшая, ребенку видна: потому что тогда это было напечатано в "Посл. Новостях", а теперь -- в "Возрождении". Потому что не важно, какие слова, а важно, где они произнесены (и "с кем", значит, автор). Этим "где" суд и начинается, и кончается, а "что" и "кто" в счет даже не попадают.