Открываю наконец книгу. Яркое предисловие автора готовит меня к знакомым чувствам. Я жду их -- и читаю.

Вот он, грязный и тупой Ардалион, во всей своей пакости, гниленький и вонюченький, как-то даже не сходящий, а слезающий с ума. Он неповоротливо лжет и плоско гадит. Его ненавидит не только читатель, но и все, кто с ним имеют дело: Варвара его обманывает, Людмила на него весело фыркает, директор морщится и содрогается... Передову ничего не удается, Недотыкомка сосет его, он чувствует, что тонет, что все против него... почему это -- сумасшествие, что все против него? От этого можно сойти с ума, конечно, но это еще не сумасшествие, потому что действительно, действительно, -- все и всё против него.

Странное, новое, еще без мысли, чувство к Передонову вдруг шевельнулось во мне. И менее всего оно было похоже на ненависть. Не печатные страницы рассказа о Передонове, а сам Передонов с озлобленным, серым лицом проходил мимо. Его живая жизнь шла передо мною. И мне захотелось непреодолимо, чтобы случалось не так, как случалось что Варвара не обманула его, чтобы директор не прогнал, чтобы Недотыкомка была поймана и убита. Нельзя не хотеть этого. Можно хотеть не хотеть, но все равно будешь хотеть. Кой черт тут "сатира", "воплощение зла", когда живой человек, вчерашний, завтрашний Ардалион Передонов находится в таком беспримерном, беспросветном несчастии! Перед его несчастием все ужасы, так старательно нагроможденные Леонидом Андреевым, -- просто бирюльки. У андреевского о. Фивейского сначала утонул ребенок, потом запила жена потом родился идиот, потом жена сгорела вместе с домом, потом... что еще? он неестественно запсихопатил с мертвым мужиком, побежал во время грозы по дороге и умер в пыли. (Молния, что ли, в него ударила?) Не касаясь даже того обстоятельства, что Фивейский сплошь выдумай, что мы в него не верим, а потому на него нам в высокой степени наплевать, -- не касаясь даже этого, можем ли мы сравнить несчастие Фивейского с передоновским? Фивейский сделан для того, чтобы ему сочувствовали и жалели его, Передонов имеет еще справедливую ненависть и презрение всех. Страдает Иван Карамазов, но он умен, у него светлая сила духа; страдает баба в деревне, страдает повешенный на веревке, -- но ведь они безвинны, кто-то их любит, чьему-то сердцу легко сжаться за них: страдает ребенок, "утирая кулачонками слезы", -- но он прелестен, он дорог, он свят; не один Достоевский встанет с требованием оправдания слезинки такого ребенка, не один Иван Карамазов заступится за него. Во всяком страдании есть просветы; нет их у Передонова. Некому за него заступиться. Он уродлив, зол, грязен и туп, у него нет ничего, так-таки совсем ничего; и, однако, он создан, он есть, он "я"; он, подобно каждому, "для себя -- первый и сам для себя все". Серое, медленно суживающееся кольцо охватило его, душит, а он ничего не может и ничего не имеет, кроме муки удушья.

Слезинка замученного ребенка, беды Василия Фивейского -- все это еще в гранях человеческого понимания справедливости и несправедливости. Пожалуй, можно сказать с этой точки зрения, что Передонов терпит справедливо, что он достоин своих мучений... И вот тут-то становится ясно, что всякое человеческое сердце шире справедливости, не справедливо передоновское несчастие, но как-то сверхсправедливо. Необходимо нам оправдать "слезинку замученного ребенка", потому что надо знать: за что? почему? зачем? Но так же необходимо, настоятельно необходимо мне оправдать и каждую слюнявую слезу Передонова, каждое его вздрагивание от Недотыкомки, каждый удар каблука по физиономии, который он "справедливо" получит от хорошего человека, каждый его визг и вопль в сумасшедшем доме, куда его непременно засадят. Если мы продолжаем жить в мире и даже любить мир, полный замученных детей и камней, которые завтра свалят на нашу голову, -- то ведь потому лишь, что мы всему этому говорим наше "не хочу" и с упорной, инстинктивной надеждой ждем ответов на "зачем?" и "за что?"... Еще ярче встает наше "не хочу" перед несчастием Передоновых, несчастием сплошным и неслыханным. "Не хочу" не во имя справедливости, а во имя той сверхсправедливости, существование которой в человеке неоспоримо, природа которой -- тайна и которую, пожалуй... можно назвать Любовью. Впрочем, это слово мало кому понятно.

За гранью чистой справедливости исчезает прямое понятие вины, человеческой виновности и невиноватости. Падает поэтому и вопрос "за что?". Мы уже не судим Передонова, мы покрыли его. И, покрыв, спрашиваем: "Как смел его создать создавший его? И чем он ответит за него?"

Другое дело, конечно, если никакого Передонова не существует в действительности, если все это измышления талантливого беллетриста, если, попросту говоря, Передонов создан Сологубом. Не стоит к такому создателю Передонова обращаться с вопросами "как смел?.." и "отвечаешь ли ты за него?". Ясно, что Сологуб вывел его помимо желания, не знает его и нисколько за него не отвечает. Чувство неответственности за своего героя очень ярко в романе Сологуба. Он не любит его, и это еще раз подтверждает, что он не родил его, а только нашел и показывает. Покажу, а там хоть пропади. Покажу, а сам смотреть не желаю, очень мне нужно!

Спасибо, однако, и за то, что показал, напомнил тем, кому надо помнить. Что же, в самом деле, глаза-то закрывать? Кто осмелится сказать честно, твердо, что нет и не может в мире ни одного живого Передонова с его сплошным беспросветным передоновским несчастьем, человека, нищего не духом только или чем другим, а нищего всем? Кто совести скажет: "Ну уж эдакой-то беды с человеком никак не может случиться и не случалось никогда"?

Много детей замученных, много невинно и винно страдающих, вроде Карамазовых, Фивейских, -- а Передоновых, беспросветно страдающих, нищих всем и проклятых всеми еще больше. Мы это знаем, только редко об этом дума -- А когда думаем, когда видим и чувствуем -- мы перестав презирать Передоновых, мы покрываем их и, покрыв, спрашиваем: "Как Ты, создавший Передонова, смел создать его? Чем ты ответишь за него? Скажи, нам нужно знать. Во им любви -- скажи: нам нельзя не знать".

ПРИМЕЧАНИЯ

Речь. 1908. No 273. Печ. по изд.: О Федоре Сологубе. Критика. Статьи и заметки. Сост. Ан. Н. Чеботаревская. СПб., 1911.