Совсем особенной, не современной, старинно-интеллигентской и прелестной наивностью дышит очерк Е. Ельцовой -- воспоминания о кн. Львове ("Сын Отчизны"). Написан он полноводным, русским, московским, языком. Это полноводие уже слегка непривычно, но забудем наш "телеграфизм", вглядимся, не мудрствуя лукаво, в спокойную, старую Москву, когда жилось просторно, времени было много, когда нарождалась "интеллигентская" молодежь, когда и в арбатских особняках велись пылкие разговоры... Образ покойного Львова дан не ярко, мягко, но к нему идет эта беспритязательная русская мягкость. Воспоминания Б. Зайцева о Блоке ("Побежденный") нельзя сравнивать с очерком Ельцовой: это вещи, разные и по языку, и по времени, и по заданиям. Б. Зайцев, на этот раз, приятно удивляет своей твердостью: любя поэта, он строго судит его опустошенную душу; в опустошенности ее и видит причину гибели Блока.
Как всегда -- "страшную" и глубокую статью Шестова о Спинозе я могу только отметить: о ней ничего не скажешь в двух словах. Впрочем, вот главный вопрос: если Спиноза, покорный "Духу времени", или, иначе, "Божию повелению", действительно "убил Бога (любя Его превыше всего)" -- то какого Бога убил он? Какой Бог повелел ему совершить это дело, "чтобы они не обратились и Я не исцелил их?" Не Адонаи, конечно, Бог "Мы", чье имя не произносилось, но Ягве, Бог крови. Не Его ли Спиноза одного и видел, не Его ли и "любил превыше всего?" Шестов ответа не дает. Может быть, намеренно, чтобы не усложнять журнальной статьи. Но он знает, конечно, как важен вопрос о Ягве-Адонаи и сам по себе, и по отношению к Спинозе.
Возвращаясь от вопросов "вечных" к более злободневным -- вот две статьи о "евразийцах", проф. Бицилли и С. Гессена. Обе с тщательной внимательностью разбирают и в полноте освещают это наше "неомессианское" идейное течение. Евразийство расцвело в эмиграции, -- если называть расцветом махровое и спутанное разрастание, -- но зародилось оно еще в России. Я помню его первые побеги до революции, во время войны. К сожалению, ни назвать имен известных мне "родоначальников" евразийской "идеи", ни рассказать о первых попытках ее оформить -- я не могу: пришлось бы коснуться лиц, оставшихся в России. Скажу только, что идея уже была, и подчеркнулась в споре о России между "мессианистами" и "миссионистами". Последние брали Россию с точки зрения "вселенской" и давали ей и ее народу свою "миссию" среди других народов; первые, евразийцы (еще без "слова", но с точными определениями) отстаивали ее исключительное, "мессианское", призвание. Обе стороны стояли на религиозной почве; неомессианисты, будущие евразийцы, -- на строго православной, конечно; как и теперь, они давали православию громадную роль.
Идея, в общем, осталась той же. События, большевизм, эмиграция -- лишь сначала выбили ее из колеи; но постепенно не то идею начали приспособлять к событиям, не то обратно, и евразийство стало расцветать. Идеологическая путаница, на которую указывают оба критика "Совр. Зап", пока, до времени, еще не мешает евразийцам занимать некоторые умы и соблазнять кажущейся новизной: но, конечно, дать жизнь серьезному движению короткая и путаная идеология не может. В лучшем (для него) случае, евразийство сольется с православно-националистическим течением. А вернее -- медленно истощит себя в повторениях: первые признаки этого процесса уже налицо.
Я упомяну только еще о двух, последних, статьях, -- М. Вишняка и Ст. Ивановича, -- для того, чтобы стала ясной некая цельность и этой, 25-й, книги журнала. Как ни различен материал, в его подборе чувствуется скрытое единоволие. Говоря именно о единоволии, а не о каком-нибудь узком направленчестве: оно исключается самым разнообразием тем и вопросов. Но в каждой статье и заметке (если мы забудем случайные, вроде рецензий г. Мирского) каждый автор дает ноту, гармонирующую с прочими, и каждой статьей проводится, -- в зависимости от темы, направо или налево, -- заградительная черта. М. Вишняк, со свойственной ему сдержанной деловитостью, пишет о "Возрождении" и намечает черту -- направо; Алданов и Талин, острым ножом отрезающие себя от советских лабораторий и гомункулов, проводят черту -- налево. Но чувствуется, что если б авторы вздумали поменяться темами, -- обе отделяющие черты, и правая, и левая, остались бы на тех же местах.
Конечно, такое единоволие еще только отрицательное. Тем, кто спросит меня, есть ли в "Совр. Зап." и положительное, действительно очень важное, единоволие внутреннее, -- я скажу, что оно всегда и везде "искомое", но там, где присутствует первое, внешнее, -- непременно существует, хотя бы в потенции, и второе. По нашим временам две отделяющие линии особенно важны, нужны прежде всего; и если они зыбки и туманны -- ни о чем более серьезном не приходится и говорить.
Заканчиваю мой беглый обзор любопытнейшей рецензией Ст. Ивановича, которой, кстати, заканчивается и вся толстая книга вашего толстого журнала.
Ст. Иванович -- ценный сотрудник-союзник "Совр. Записок". Он работает над проведением демаркационной линии налево -- с настойчивостью и талантом, не уступающими Талину; а утешительной резкостью превосходит, пожалуй, М. Цетлина и других. Конечно, и в рецензии на "Zum Kongress in Marseille" он остается верен себе. Но любопытно, что он берет на этот раз, своей опорой... старика Каутского. Слова и суждения последнего о большевиках и большевицкой России так глубоки и так "убедительны в своей простоте", что можно пожалеть среднюю русскую публику, для которой одно имя Каутского -- пугало. Как удивились бы многие либеральные и нелиберальные консерваторы, услышав, что Каутский, ничтоже сумняшеся, называет большевиков "мошенниками" и предлагает их -- "свергнуть!". Столь прямо не во всякий час скажет и либерально-консервативная газета. Но Каутский не боится даже своих "товарищей": и эти, не смея заткнуть ему рот, "в величайшем смущении перед странными, просто страшными его словами и предложениями", только лепечут какие-то банальные сомнительности, над которыми Ст. Иванович остроумно издевается.
Суждения Каутского относительно ближайшего будущего большевицкой России также поражают своей трезвостью и остротой: слишком привыкли мы к наивно-безучастному непониманию "иностранцев". И, действительно, жаль, что Ст. Иванович, по недостатку места, не сказал подробнее о прогнозах этого крупного антибольшевика-социалиста.
Содержание 25-й книги "Совр. Записок" в полноте мною не исчерпано. Статьи, которые я прохожу молчанием, не меняют, однако, того общего облика книжки, который мне хотелось подчеркнуть. Я не называю данный номер самым удачным из всех, ранее вышедших. Его перегрузка, может быть, чрезмерна, а с художественной стороны, -- он слабее предыдущего и, особенно, 23-го. Но одно несомненно: каждая новая книжка нашего единственного "толстого" журнала, -- и более удачная, и менее, -- в высшей степени интересна; так интересна, как не были, пожалуй, русские журналы начала века -- в России.