Моя ж душа была к себе строга.
И вам, пожалуй, я открыть готов,
Как звал себя я, без высоких слов:
Мое простое имя — пустельга».
«О нет, о нет!— воскликнул Дант тревожно.—
Какая пустота в душе возможна,
Какая пустота — и в вашей, строгой!—
Когда идет она такой дорогой
Страданья и любви? Нет, не пустая,
Она полна, и, может быть, до края!»