В 1793 году, в Париже, пятого мая, выбросилась из окошка французская гражданка, девица Жанна Ферро, двадцати лет от роду. Она была единственною дочерью суконщика Ферро, семья которого никогда не терпела нужды. Отец принимал участие в партии монтаньяров [Монтаньяры -- политическая партия во французском Национальном конвенте (1792-1795), вождем которой был Ж. Дантон (1759--1794).], -- партия эта тогда только еще приближалась к своему расцвету. Жанна и ее мать вели жизнь более спокойную, нежели многие в то время гражданки Парижа, никто из близких семейству не погиб еще в революционной буре, Жанна не имела никаких особых тревог, характером обладала веселым и открытым. Ее самоубийство было необъяснимо.
Когда ее внесли, умирающую, в дом, и мать, в ужасе, умоляла ее сказать, зачем она это сделала, -- Жанна проговорила только: "je ne sais pas" {"я не знаю" (фр.).}... A через несколько времени, закрыв глаза, прошептала: "je suis heureuse" {"я так счастлива" (фр.).}... С тем и умерла.
Я думаю, она была искренна. Я думаю, многие из толпы непонятых, неизвестных самоубийц того времени могли бы ответить на вопрос о причине, толкнувшей их в смерть, только этими же словами: "я не знаю"... и "я счастлив". Их было много; может быть, столько же, за время Французской революции, сколько убитых и чужой рукою. А у нас, за последние страшные месяцы и дни России? Убивают себя дети, молодые девушки, офицеры. То здесь, то там проскальзывает краткое сообщение: "застрелился в поезде"... "отравилась по неизвестной причине" или "гимназистка пошла детскую и выстрелила себе в грудь, ранена, на вопросы родителей не отвечает". Некоторые, правда, оставляют записки вроде: "слабым людям в такое время жить нельзя", -- но разве и это, в сущности, не то же "не знаю" искренней Жанны Ферро, просто "не знаю... тоска... мне лучше умереть... хочется умереть"?
Самоубийцы погибают безвестнее и глуше, одиноко, у тих нет имен. Но эти самоубийцы такие же революционеры, как и те, кто погиб среди толпы, в жаркой схватке двух разъяренных партий. Как и те, кто мужественно встретил казнь. И те, и другие, по неизвестной им самим причине, влеклись к смерти, втайне; только убиваемым казалось, что они умирают для чего-то; а у самоубийц этого призрака не было, они откровенно хотели умереть потому что, хотя почему именно -- не знали. Счастливы же смертью были те и другие одинаково.
Эта любовь к смерти, влечение к смерти, так явно всплывающие во времена крупных общественных переворотов, кажется странной. Мы привыкли думать, что в те эпохи истории, когда выступает вперед сила человеческой общности -- жизнь делается необыкновенно яркой, события бегут, действия совершаются, ощущение жизни, именно жизни, ее реальности, -- удваивается, удесятеряется... Вечная правда, но страшная, потому что она тотчас же, незаметно, переходит в роковую ошибку. Удвоенная, утроенная жизнь тотчас же, неуловимым переходом каким-то, в следующее же мгновенье, переходит в смерть, и длится, продолжается уже не жизнь, а смерть. Жизнь, с момента, когда сила человеческой общности начинает заслонять от каждого все, что не она, поглощать человека, делая его частью, куском человечества народа, -- жизнь, как реальное ощущение, бледнеет, стирается. Реальной и пленительной своей реальностью, своим истинным бытием, -- остается одна смерть. Ее, а не жизнь, чувствует, как единую действительность, тело и душа каждого человека.
Так просто: мы забываем, что для того, чтобы была жизнь -- необходимо, чтоб был человек. Человек сначала (первое необходимое условие) -- человечество потом (второе условие, такое же необходимое, но второе, и вытекающее из первого, как следствие из причины). Может быть, слова "сначала" и "потом" -- не совсем точны тут, как слишком определяющие время. Вопрос "личности" и "общественности" не разрешается вполне -- для нашего сознания -- в области только временно-пространственной, только логически или математически. Пример образный, давая понятие, тоже не будет исчерпывающим. Но я все-таки сказал бы, что для того, чтоб был свет (жизнь) -- нужно чтоб было солнце и лучи, от него исходящие. Солнце сначала, сперва, как первое необходимое условие, а от него лучи, идущие во вне, и во вне свет. Но, конечно, как мы не можем представить себе солнце без лучей ни на единое мгновение времени (или солнце с лучами без света) -- также и личность, человека, никогда не представим без человечества, без общественности. Всегда все, во все времена, вместе -- и все-таки ясно, что от чего: жизнь от лучей и от солнца, а не наоборот. Насколько ярко и горячо солнце -- настолько ярок и светел свет. Чуть зарождавшаяся личность, бессознательная, даже как слепое самоощущение -- давала и соответственный свет, соответственную общественную жизнь. (Говорю, конечно, вообще о росте личности в историческом процессе, движении вперед самоощущения и самосознания.) Если начнет меркнуть солнце -- может, пожалуй, показаться на одно мгновенье, что свет вспыхнул ярче, -- но света не удержать, он иссякает, уходит, жизнь, как жизнь -- должна замереть.
Возвращаясь к арифметике, для пояснения нашей мысли с другой стороны, -- мы скажем, что и тут она проста: начиная счет -- не должны ли мы поставить на первое место, сначала, -- один, затем уже 2, 3, 4, 5 и так далее? И все последующие числа не сохраняют ли свое значение, не существуют ли только при условии существования первого -- единицы?
Эта единица -- человек. Только при сохранении человека, единицы, при самой реальной, -- (и соответствующей данному моменту истории) -- жизни этой единицы -- осуществляется, реализуется жизнь множества, истинная общественная жизнь. Теряя личность, свою отличность от массы -- человек теряет и всякую жизнь, как реальное ощущение, как движение.
Если мы не признаем этого -- мы легко можем дойти до всевозможных абсурдов, до противоестественных сочетаний слов, каковы, например: смертельная жизнь, живая смерть, безличное бессмертие... "Безличное бессмертие", которое между прочим, проповедует нам Л. Толстой, -- не слова ли это без значения, не звук ли без всякого намека на смысл?
Итак, личность и общность, неопределимо и несомненно связанные, обе одинаково обусловливают жизнь, если между ними сохранено какое-то равновесие, гармония. Ясно, что от чего, что первое, -- но ясно также, что если бы стала умирать общность, -- остановилось бы и развитие личности, жизнь бы точно так же начала уходить. Периоды уклона к чрезмерной субъективизации тоже отмечены тоской по смерти, хотя и в несколько иной форме. К этому последнему уклону относится и буржуазный строй жизни, буржуазно-семейственный, мелкая ячейка, своя, -- карикатура, извращение начала личности, как единого, неразложимого абсолюта.