В «прощальное» наше воскресенье, 2 июня, мы, как и всегда, были у М. Терезы[9] — нельзя было без слез смотреть на лица молящихся. «С войной — очень плохо», — записала я, без комментариев. Все уже было готово у нас к отъезду, на среду — усилиями Володи и Дм., - я этому отъезду не сочувствовала: и Биарриц не люблю, и alerte не боюсь; не потому, что верю путаным французским газетам с их «confiance»[10], а просто потому, что если даже погибать (все возможно, думалось) — то бежать как-то стыдно.
Не очень испугала и громадная бомбардировка, дневная, в понедельник.
Мы даже не сошли в abri. Бедная Ася[11] (у нее опыт немцев в Киеве) была в это время у нас и очень нервничала. Надо сказать, что она одна была права, убежденная в самом худшем: «немцы все могут».
Бомбардировка продолжалась долго. Из окна кухни (где нет ставень) мы видели огонь и дым пожаров за Auteuil. Вечерние газеты, однако, успокаивали (фальшиво, как всегда, но мы им все верили и лишь потом мы узнали, что разрушений было довольно, что заводы «Пежо» и «Ситроен» сгорели, много убитых в частных домах).
Керенский весьма неутешителен.
Но газеты продолжали свое «Confiance!». И что Вейган имеет план наступления, а Париж будет защищаться улица за улицей, дом за домом. если, мол, немцы, против ожидания подойдут к Парижу.
Такова сила вдалбливания одного и того же, при скрывании другого, да еще неверие в небывалое и нежеланное, что мы, даже зная отрывочные факты (я отмечала, что «с войной — плохо», или «очень плохо») — мы как-то внутренно не верили, что так плохо; а уж о катастрофе в 10 дней, — да еще какой! — не помышлял никто. Но я забегаю вперед.
В среду, 5 июня, в жаркий, прелестный парижский день, мы выехали. На вокзале было тесно, шумно, чуть-чуть ненормально. Но мы доехали прекрасно, в спальном вагоне, даже без запоздания.
Противный Биарриц сер, холоден, переполнен до отказа. Много отелей занято ранеными.
Наша комната в «Метрополе» маленькая, чуть побольше купе, и дорогая.