У нас, вечером, за столом, помню его торопливые слова:
-- Ну, что там, ну ведь не могу же я думать, нельзя же думать, что Христос был просто человек... А вот что Он... Господи, прости! -- (робко перекрестился, поспешным крестиком), что Он, может быть, Денница... Спавший с неба, как молния...
Розанов, однако, гораздо более "трусил божеского наказания" за нападки на церковь, нежели за восстания против первопричины -- Христа. Почему? Это просто. В христоборчестве его было столько личной любви ко Христу, что она властно побеждала именно страх и превращала трусость нашалившего ребенка во что-то совсем другое.
Вот, например: тяжелая болезнь жены. Оперированная, она лежала в клинике. Розанов в это время ночевал раз у Тернавцева. И всю ночь, по словам Тернавцева, не спал, плакал и, беспрестанно вставая, молился перед иконами. Всю ночь вслух "каялся", что не был достаточно нежен, справедлив -- к церкви, к духовенству; не покорялся смиренно, возражал, протестовал... Вот Бог и наказывает... и он, как мальчик, шепчет строгому церковному Богу: прости, помилуй, больше не буду! В связи с этим в "Уединенном":
"Иду в Церковь! Иду! Иду!"
И потом еще:
"Как бы я мог быть не там, где наша мамочка? И я стал опять православным".
Стал ли? Это и теперь его тайна, хотя пророческие слова исполнились:
"Конечно, я умру все-таки с Церковью... конечно, духовенство мне все-таки всех (сословий) милее..." Однако:
"Но среди их умирая, я все-таки умру с какой-то мукой о них".