"Я не нужен, ни в чем я так не уверен, как в том, что я не нужен".
Он, кроме своего "я", пребывал еще где-то около себя, на ему самому неведомых глубинах.
"Иногда чувствую чудовищное в себе. И это чудовищное -- моя задумчивость. Тогда в круг ее очерченности ничто не входит.
Я каменный.
А камень -- чудовище...
...В задумчивости я ничего не мог делать. И с другой стороны все мог делать" ("Грех").
Потом грустил: но уже было поздно. Она съела меня и все вокруг меня".
Но, конечно, соприсутствовало в Розанове и "человеческое"; он говорит и о нем с волшебным даром точности воплощения в слова. Он -- явление, да, но все же человеческое явление.
Объяснять это далее -- бесцельно. Розанова можно таким почувствовать, вслушиваясь в его "выговариванье", всматриваясь в его "рукописную душу". Но можно не почувствовать. И уж тогда никакие объяснения не помогут: Розанов действительно делается "не нужен".
Я буду, помня об этой, ясной для меня, розановской исключительности, говорить, однако, о нем -- человеке, о том, каким он был, как он жил, об условиях, в каких мы встречались. Иногда буду прибегать к самому Розанову, к его записям о себе -- ведь равных по точности слов не найдешь.